«Гарри Каспаров обыграл меня, почти не глядя на доску»
Дмитрий Плисецкий, который много лет живет в Праге, рассказывает о сотрудничестве с Гарри Каспаровым, шахматах в Чехии и переводах своего отца, поэта Германа Плисецкого.
«Лучше впасть в нищету, голодать или красть,
Чем в число блюдолизов презренных попасть.
Лучше кости глодать, чем прельститься сластями
За столом у мерзавцев, имеющих власть»
Омар Хайям
Это любимое рубаи шахматиста Дмитрия Плисецкого из числа переведенных его отцом, Германом Плисецким. Уже шестнадцать лет Дмитрий живет в Чехии, которую называет своим новым домом.
«В детстве мне повезло: в 1963 году, на майские праздники, с мамой и отчимом, моим вторым папой, я пять дней провел в Праге. Мы жили недалеко от театра «На Забрадли» и когда выходили на трамвайную остановку на набережной Влтавы, перед нами открывался Пражский Град, а справа – Карлов мост. Это навсегда осталось в моей памяти», – вспоминает Дмитрий Плисецкий.
Спустя много лет он приехал в Прагу по приглашению главы издательства «Šach Info» Бржетислава Модра, который хотел взять интервью у человека, работающего с чемпионом мира Гарри Каспаровым. В результате вся семья решила остаться в Чехии.
В Праге Дмитрий Плисецкий продолжает, как ранее в Москве, сотрудничать с Гарри Каспаровым в качестве соавтора его книг.
Как вы познакомились с Гарри Каспаровым?
Тогда я работал в журнале «Шахматы в СССР». Александр Сергеевич Никитин, тренер Каспарова, был моим соседом по Кунцево. Однажды он пригласил меня к себе, где познакомил с симпатичным юношей и посадил с ним играть – я тогда был играющим мастером. И этот юноша «ободрал» меня, почти не глядя на доску, рассматривая птичек в окно. Мы сыграли пять или шесть партий, и игра не доставляла ему никаких трудностей – ходы он делал абсолютно автоматически и просто элементарно меня обыгрывал. Конечно, я уже тогда знал, что передо мной сидит шахматный гений. Тогда Никитин, очень довольный, сказал: «Дим, ты все понял?», на что я ответил: «Спасибо, я все понял».
Гарри Каспаров начал сотрудничать с нашим журналом – писать комментарии, статьи. В 1999 году он предложил мне вместе делать книгу «Мои великие предшественники». Сначала мы намечали три тома, но у Гарри столько мыслей, что они не вмещаются ни в какие объемы... В итоге вместе мы издали двенадцать книг, и сейчас готовится второе издание.
Это был фонтан идей – я приходил к Гарри с диктофоном, записывал, а потом дома расшифровывал и дополнял. У нас возникло хорошее взаимопонимание, хотя Гарри очень трудный человек – раздражительный, нервы все время на пределе из-за матчей, постоянной борьбы. Но даже своей маме он говорил: «У меня с Димой получается какой-то удивительный контакт». Может быть, у нас есть какие-то общие ценности, сходство воспитания – мы оба выросли на песнях Окуджавы, Высоцкого, Галича. Иногда, когда работали, напевали… И мы понимали друг друга с полуслова, что очень помогало в работе.
Хотя, как вы сказали, уже около тридцати лет вы не играете в турнирах, но продолжаете оставаться частью шахматного мира. Какое место на этой мировой карте шахмат занимает Чехия?
Еще в 1931–33 году чехословацкие шахматисты становились призерами всемирных олимпиад. Это говорит о том, что Чехословакия уже тогда входила в элиту мировых шахмат. Они были не самые первые – тогда доминировали американцы, очень сильными были венгры, а после войны – уже советские шахматисты, но Чехословакия всегда была на видных ролях – в пятерке, четверке, тройке.
После войны здесь появились известные шахматисты, например, гроссмейстер Мирослав Филип – он дважды играл в турнирах претендентов. Семикратный чемпион Чехословакии Людек Пахман – человек совершенно фантастической судьбы. Сначала он был убежденным коммунистом, даже сталинистом, но когда в начале 1950-х годов на его глазах разворачивалось дело Рудольфа Сланского и он увидел, как ни за что «шьют дела», то отошел от политической борьбы, занялся шахматами и литературной деятельностью, встал на сторону Пражской весны, вышел из партии. Его посадили в тюрьму, а потом практически выдавили в ФРГ.
Вы знаете и современных чешских шахматистов?
Из молодых я хорошо знаком с Давидом Наварой, замечательным интеллигентным парнем. В марте этого года ему исполнилось 40 лет – по нынешним меркам это для шахматиста уже пенсионный возраст, но мы не будем ему об этом говорить... Он абсолютно выдающийся шахматист – это я вам твердо могу сказать, 13-кратный чемпион Чехии, что с начала 1990-х и по сей день является абсолютным рекордом. В целом сейчас в стране не менее десятка прекрасных гроссмейстеров – Виктор Лазничка, Властимил Бабула. Команда «Нови Бор» выигрывала Кубок европейских чемпионов.
На Вацлавской площади, в отеле «Juliš», на втором этаже, есть замечательная кофейная «Шахматный Вацлавак». Там собирались очень сильные шахматисты, проводились турниры памяти Бржетислава Модра. Мне выпала честь открывать эти турниры как представителю Каспарова, но поскольку я тогда плохо владел чешским языком, неожиданно из первого ряда выскочил скромный очкарик – это был сильнейший шахматист Чехии Давид Навара. Он блестяще знает русский язык и несколько раз выступал моим переводчиком, за что я ему очень благодарен.
Ваш отец, Герман Плисецкий, вошел в историю русской литературы не только как выдающийся поэт, но и как переводчик Омара Хайяма и Хафиза. Наверное. Многие помнят рубаи:
«Поутру просыпается роза моя,
На ветру распускается роза моя.
О, жестокое небо! Едва распустилась –
Как уже осыпается роза моя».
Этими строками русские читатели обязаны вашему отцу.
На меня самое большое впечатление произвели два других рубаи, которые отчасти стали программой моей жизни. Первое: «Лучше впасть в нищету, голодать или красть…», а второе звучит так:
«Если есть у тебя для жилья закуток –
В наше подлое время – и хлеба кусок,
Если ты никому не слуга, не хозяин –
Счастлив ты и воистину духом высок».
Герман Плисецкий знал персидский?
Нет, но он работал с виртуозными знатоками языка. Это обычный метод перевода – поэт получал подстрочники и находился в постоянном контакте с непосредственным переводчиком, задавал ему вопросы, уточнял. Это обычная работа по согласованию тонкостей.
Я помню знаменитую газель Хафиза Ширази, которая всегда вызывала овации в зале, когда отец выступал на поэтических вечерах в конце 1970-х и начале 1980-х.
«Вошла в обычай подлость. В мире нету
Ни честности, ни верности обету.
Талант стоит с протянутой рукою,
Выпрашивая медную монету.
От нищеты и бед ища защиты,
Ученый муж скитается по свету.
Зато невежда нынче процветает:
Его не тронь – вмиг призовет к ответу!»
На похоронах Бориса Пастернака отец нес его гроб, и эта фотография попала в «Пари-матч», а его стихотворение памяти Пастернака ходило в самиздате. Там есть такие строки: «Какое нам дело, что скажут потомки? Поэзию в землю зарыли подонки». Сначала никто не знал, кто автор, но потом, конечно, вычислили…
В 1965 году Герман Плисецкий еще написал поэму «Труба» о давке на похоронах Сталина. 6 марта 1953 года Герман Плисецкий попал в этот страшный водоворот на Трубной площади, когда в Колонном зале выставили гроб с телом Сталина, и туда ринулась гигантская толпа, что привело к многочисленным жертвам. В 1967 году поэма «Труба» неожиданно появилась в антисоветском журнале «Грани», выходившем во Франкфурте-на-Майне. В начале 1970-х эту поэму стали читать по «Радио Свобода», и она появилась в парижской газете «Русская мысль». Кончилась тем, что отца вызвали в КГБ, где спросили: «Вы знаете, что наши враги распространяют ваше стихотворение за рубежом?». Он говорит: «Какие враги? Какое стихотворение?», и ему показали текст. Он аккуратно исправил многочисленные неточности, поскольку издание было сделано по памяти.
Через некоторое время его вызвали вновь, но он сказал: «Вы знаете, я занят и больше не могу к вам ходить». Буквально через две недели в подземном переходе на него напали некие дружинники. Однако отец возвращался из Москвы с другом-художником Григорием Сундаревым, а тот в молодости был кандидатом в мастера по боксу. Нападавших было четверо, но, хотя отцу разбили очки, поставили огромный фингал под глазом, сбили с ног, из-за Гриши все получилось ровно наоборот. Он так им всем надавал …
Я хочу напомнить, что спустя два года в Москве в подъезде собственного дома неизвестный ударил тяжёлой дубинкой поэта и переводчика Константина Богатырёва, который общался с Генрихом Бёллем и был очень неугоден властям. Через месяц он умер в больнице. А в 1978 году близкий друг отца, замечательный писатель, автор «Факультета ненужных вещей» Юрий Домбровский был избит прямо в фойе Дома литераторов. Юрий Осипович скончался через два месяца, не выйдя из больницы... Эти события сыграли большую роль в моей дальнейшей жизни.
Вндь ваш отец переводил и с чешского, работал со стихами Владимира Голана?
Владимир Голан был классиком европейской литературы, не только чешской. Много лет его не печатали, за исключением стихов, в которых он приветствовал приход Красной армии. Когда в 1976 году в советской «Библиотеке всемирной литературы» вышла книга «Поэзия стран социализма», там оказалось и несколько переводов из Голана. В начале 1970-х в Советском Союзе еще готовилась книга его стихов, и отец переводил поэму «Сезам, не открывайся». Когда Голана перестали печатать, эта поэма пылилась в архиве, и я опубликовал ее только в 2001 году. А в этой антологии 1976 все-таки осталось одно стихотворение в переводе Германа Плисецкого. Оно называется «Поэзия».
«Тот, кто не чувствует потерянным себя,
потерян для всего, что происходит в душах
других людей и в собственной душе.
Он твердым почерком выводит на конверте:
"Вскрыть только после смерти!"»
...
Герман Плисецкий переводил и стихи Йозефа Чапека?
Йозеф Чапек был блестящим художником, иллюстрировал книги Карела Чапека, своего брата. Они вместе придумали слово «робот». Он и сам был талантливым писателем, но более ста его стихотворений попали в Прагу из концлагеря, где он умер в апреле 1945 года.
Уже в Праге я нашел в Славянской библиотеке книгу переводов этих стихов. Там опубликовано семь стихотворений в переводе Германа Плисецкого, о чем раньше я не знал. И конец последнего стихотворения я хотел бы прочитать.
«Я смерти не боюсь.
Боюсь лишь мук ужасных, диких, многолетних мук.
Я бездны унижения боюсь.
Я с памятью мучительно борюсь
и ощущаю в сердце и на лбу
дыхание свободы, как судьбу,
в то время как в затылок дышит смерть.
О нет, мы не боялись умереть –
боялись мы не мыслить и не сметь,
рабами быть в течение страшных лет,
которым ни конца, ни края нет.
Свобода долгожданная, гряди,
от рабского креста освободи».
Единственный чешский нобелевский лауреат по литературе Ярослав Сейферт писал: «Пробитая шахматная доска – это моя Европа». Вы как шахматист, я думаю, что вы видите мир, наверное, немножко иначе, чем обычные люди. Как вы воспринимаете сегодняшние события в символике шахматных комбинаций? Война, которая происходит на наших глазах – это миттельшпиль или эндшпиль? Или так вообще нельзя рассуждать?
С шахматами я это не связываю, но если смотреть широко, то это нашествие варваров на цивилизацию. Конца и края этому пока не видно, но я рассчитываю на изобретательность, рассчитываю на мобилизацию Европы. На Америку я уже не очень рассчитываю, потому что там странным образом появился президент, подыгрывающий Москве. Ситуация, конечно, печальная, страдает и погибает очень много людей, и конца и края этому пока не видно. Я как-то сказал Гарику: «Надеюсь, зло все-таки рухнет». А он мне ответил: «Когда динозавр падает, он подминает под себя очень много живого».
Полностью интервью с Дмитрием Плисецким слушайте в аудиозаписи.