«Родной язык струится, как мамины волосы, пахнущие напалмом…» Вьетнамцы в Чехии
Вьетнамцы – третье по численности национальное меньшинство в Чехии. Сейчас в республике их проживает около 70 000. Как вьетнамцы отмечают Рождество и Новый год? Сохраняют национальные обычаи или перенимают чешские? «Во время празднования Лунного нового года мы готовим еду, ставим её на алтарь и читаем над ней молитву, а празднование Рождества позволяет нам чувствовать себя более интегрированными», – объясняет Уензан Нгуен, у которой была своя чешская «бабушка».
Стихи Уензан пишет по-чешски – о своей идентичности, корнях, эмоциональных переживаниях. В Праге она работает аналитиком данных в сфере искусственного интеллекта.
«Мой родной язык певуч, как канарейка в клетка, и струится, как волосы матери, которые пахнут напалмом и маслом из фритюра».
Имя «Ганка», которое чехам легче выговаривать, появилось у Уензан из имени матери – Хэн. По звучанию оно похоже на «Гана», так что дочь стали называть «маленькая Ганечка». А «Уензан» в переводе с вьетнамского означает «Мудрая река». Имя второй дочери в семье Нгуен не менее поэтично – «Жемчужная река».
В интервью «Чешскому Радио» Уензан Нгуен рассказывает о праздниках и буднях вьетнамской диаспоры.
Отмечают во вьетнамских семьях Рождество?
«Мы празднуем Рождество, и оно у нас, можно сказать, чешское. Мы вместе наряжали елку, иногда включали рождественские колядки. Мы подготовили друг другу подарки, а вот чешские киносказки не смотрим. Мои друзья надо мной смеются из-за того, что я не смотрела сказку «С чертями не шутят» (S čerty nejsou žerty), а это большой грех в отношении чешской культуры. Так что Рождество мы отпраздновали, но в несколько сокращенном варианте», – объясняет Уензан.
От Рождества до Лунного нового года
Как готовятся к Рождеству во вьетнамских семьях? Заранее пекут печенье? Жарят карпа? Стараются собраться за одним столом всей семьей? Или всё же важнее Рождества для вьетнамцев, особенно тех, кто приехал в Чехию уже во взрослом возрасте, Новый год по лунному календарю (в этом году он наступит 17 февраля)?
«Я думаю, сплоченность семьи во время праздников, стремление собираться вместе выходит за границы одной культуры – это важно для всех людей на планете. Но, конечно, Лунный Новый год – ключевой праздник. Там существует гораздо больше традиций, связанных с едой, которую начинают готовить в этот день с раннего утра. Потом устраивается большое застолье, на котором собирается широкий круг родственников. Перед алтарем читают молитвы: еду кладут на алтарь, молятся над ней, а уже потом приступают к еде. На Рождество мы такого не делали – поджарили шницель, а карпа у нас не было. Но в целом на Рождество мы готовим более чешские блюда. В целом Лунный Новый год, думаю, для нас гораздо важнее, но в то же время и Рождество стало очень значимым событием – оно позволяло нам чувствовать себя более интегрированными в общество, не упускать того, что было у наших одноклассников», – рассказывает Уензан.
Большинство вьетнамцев любит и умеет готовить, и то, что вьетнамская кухня нравится чехам, создает благоприятные условия для открытия такого бизнеса, говорит Уензан. Все ходят в рестораны, так что открыть заведение вьетнамской кухни можно в любой точке мира.
Родилась Уензан в Соколове, городе в Западной Чехии, но оба ее родителя приехали из Вьетнама.
«Мои родители приехали сюда, когда маме было 17 лет. Отец был постарше, но оба попали в страну в очень молодом возрасте на основании соглашения об обмене, которое было заключено между коммунистической Чехословакией и Вьетнамом. Фактически из Вьетнама вывозилась рабочая сила – предполагалось, что здесь люди заработают больше и значительную часть денег будут отправлять во Вьетнам. Сюда мои родители попали примерно перед "бархатной" революцией», – объясняет Уензан.
Родившиеся здесь молодые вьетнамцы учились в чешских школах, освоились в местной культуре, свободно говорят по-чешски. Но о поколении их родителей, которым сегодня 50–60 лет, такого не скажешь. То есть в случае необходимости от их лица с чехами общаются их дети?
«Да, думаю, их знание чешского языка очень ограничено. У нас есть люди, которые переводят для вьетнамцев в кабинетах врачей, в судах и т.д. Мой отец понимал по-чешски. Думаю, он понимал почти все, хотя почти не говорил. У него было, скорее, пассивное знание языка, но моя мама была переводчицей, поэтому прекрасно говорит по-чешски – она самостоятельно выучила чешский язык», – рассказывает Уензан.
Люди 50–60 лет, которые обычно работают продавцами в небольших магазинчиках, так называемых «вечерках», чаще не способны беседовать со своими чешскими покупателями. Как узнать больше об этих людях? Как можно расспросить их о прошлом? Об истории Вьетнама? Кто говорит от их лица?
«К сожалению, от их лица никто особо не говорит. И уж точно не на публике, а лишь при личных контактах. Так что действительно от их имени выступают дети – за них говорим мы. Однако я не думаю, что так уж много тех, кто их хочет расспрашивать, о чем я отчасти сожалею. Именно старшее поколение часто принадлежит к тем, кто пережил войну, и у этих людей есть воспоминания о вещах, которые, как мне кажется, совершенно невообразимы для чехов, но, к сожалению, у них нет возможности делиться своими воспоминаниями. Так что в значительной степени это наша задача», – признает Уензан.
«Война во Вьетнаме была огромной травмой»
А дома родители вспоминают о днях своей молодости, о жизни во Вьетнаме? Рассказывают о ней своим детям?
«Война во Вьетнаме была огромной травмой, о которой, по крайней мере у нас дома, почти не говорили. Мои родители очень мало вспоминали об этом вслух. В основном о войне упоминали мои бабушка с дедушкой, которые тоже работали здесь (относительно редкое явление, что даже предыдущее поколение моей семьи жило здесь). Иногда заходили разговоры о войне, но больше, чем о политике, они рассказывали о том, как тогда жилось. Жизнь была очень тяжелой: им приходилось часто переезжать, поскольку дома у них не было, нужно было много трудиться, потому что просто не было еды и самого необходимого. Это типичные истории военного времени, и, думаю, чехи тоже слышали немало подобного, так что это не так уж удивительно. Но чаще разговор сводился к тому, как хорошо, что они могут находиться в Чехии, а не во Вьетнаме. Они выражали благодарность за то, что могут здесь жить. Мне они также стремились внушить, что я должна испытывать за то благодарность. И, конечно же, я за это искренне признательна», – говорит Уензан.
Бабушка, как из повести Божены Немцовой
Нередко ребенок, родившийся в Чехии во вьетнамской семье, попадает на воспитание к тете или бабушке, поскольку родителям приходится работать буквально с утра до ночи. У Уензан в роли «бабушки» выступала чешка. «У меня была замечательная чешская бабушка. Ее звали Божена, у нее были немецкие корни, потому что я из Соколова, а это Судеты. Божена очень заботилась обо мне – научила читать и писать, давала много чешских книг. Например, она открыла мне повесть «Бабушка» Божены Немцевой, которую я очень полюбила. Я думаю, эта мне особенно нравится книга еще и потому, что я получила ее от Божены. "Бабушка" познакомила меня со многими чешскими традициями, я проводила с ней Рождество, так что у меня было два праздника», – вспоминает Уензан.
Ее вьетнамская семья тоже относилась к Божене с большой теплотой. «Родители очень ее любили. Мы часто приглашали Божену на семейные торжества, ходили к ней в гости с родителями и так далее. Когда я была маленькой, то, собственно, находилась у Божены постоянно, потому что родители всё время были на работе: сначала в магазине, а потом в бистро, которое открыли. Думаю, они чувствовали большую благодарность за то, что я могла где-то находиться, что кто-то делал со мной домашнее задание, учил чешскому языку, потому что у моих родителей просто не было такой возможности».
В одном из стихотворений Уензан пишет: «Мой родной язык певуч, как канарейка в клетка, и струится, как волосы матери, которые пахнут напалмом и маслом из фритюра».
Поэтесса по имени Вечерка
В поэтическом слэме Уензан выступает под псевдонимом Вечерка (Večerka), и здесь присутствует определенная самоирония, поскольку «вечерками» называют маленькие магазинчики, которые открыты допоздна, в том числе и в выходные дни, и держат их чаще всего именно вьетнамцы.
«Я думаю, как и вьетнамские бистро, подобные магазинчики нужны везде. Во многом вьетнамцы учатся друг у друга, и именно поэтому эти предприятия настолько похожи одно на другое. Одна семья просто объясняет другой: "Смотри, это делается так-то и так-то, ты должен управлять этим вот так, а так будешь обеспечивать снабжение". И так сложилась сеть "вечерок"», – отмечает Уензан.
Отец Уензан, по профессии плотник, почти всё делал своими руками. Когда семья держала бистро, он сам сделал весь интерьер. В этом ресторанчике отец работал с утра до вечера семь дней в неделю. Родители очень много работали, чтобы обеспечить детям лучшее будущее, чем было у них самих.
«Я очень благодарна им за то, что они дали мне возможность поступить в вуз, потому что у них было гораздо худшее стартовые условия, чем у родителей-чехов. Думаю, в этом и кроется большая разница – им было куда сложнее создать для меня фундамент лучшего будущего. Но в то же время я иногда сожалела, что у меня не было свободы в принятии решений, в выборе того, чем хочу заниматься. Я поступила на юридический факультет, с которого потом ушла, и это не было хорошо воспринято родителями. В то же время я чувствовала гораздо больший долг перед ними, чем в такой ситуации ощущал бы член чешской семьи», – признает Уензан.
Считает ли себя чешкой Уензан, которая говорит по-чешски без акцента?
«Мой родной язык – вьетнамский, а, скажем так, гражданский язык – чешский. Конечно, вьетнамский я знаю не в совершенстве. Умею читать и писать, но во Вьетнаме каждый услышит мой акцент. Однако то, что по-чешски я говорю без акцента, не делает меня полностью чешкой. Дома мы по-чешски не говорили – только по-вьетнамски, а пространство языка, в котором растет человек, влияет на способ его мышления. Вьетнамский грамматически сильно отличается от других языков – он по-другому работает при построении предложений и так далее. И это психологически воздействует на человека».
«Только не выходи за чеха!»
Между поколением молодых вьетнамцев, выросших в чешской среде, и их родителями, для которых чешский остался практически неизвестным, существует определенный языковой барьер, мешающий взаимопониманию, отмечает Уензан.
«Мой вьетнамский и вьетнамский язык моих друзей не настолько хорош, чтобы мы могли вести с родителями глубокие беседы. Наш язык слишком ограничен, чтобы передавать какие-то сложные переживания, например, насколько мне понравился фильм, который я посмотрела в кино, или что я пережили с друзьями, когда отсутствовала дома – всё это мне гораздо труднее выразить словами. Думаю, это главная причина разрыва между поколениями. В дополнение к тому, что их ожидания часто не совпадают с тем, чего я на самом деле хочу, тот факт, что я реально не могу объяснить им многие вещи, приводит к тому, что в отношениях возникает определенный разрыв, пропасть, которую потом очень сложно преодолеть».
Найти общий язык с семьей помогают общие традиции. Когда многое не выразить словами, сам факт, что родные проводят время вместе – в Рождество, Новый год, помогает сближаться. Семья вместе молится, готовит одну и ту же еду, и это укрепляет связи внутри нее, отмечает Уензан.
Не секрет, что во вьетнамских семьях можно услышать: «Только не приводи нам чеха»...
«Я терпеть не могу эту фразу, поскольку считаю – это личное дело человека, с кем ему жить. Такое отношение вызвано тем, что на глубинном уровне мои родители и их поколение испытывают к чехам недоверие. Они всегда мне говорили, что чехи чаще разводятся, что у них нет такого почтения к семейным связям, как у вьетнамцев, что чешское общество очень атомизировано. Раньше мне такие взгляды казались скандальными, но сейчас я лучше понимаю ход их мысли, потому что вижу, что наши семейные связи в области брака более священны. Я понимаю, от чего меня предостерегала мама. Среди вьетнамцев разводы очень редки – это единицы процентов. Разумеется, важно выбрать партнера, с которым будешь счастлив, – это вопрос не только обязанности. Но сейчас я лучше понимаю слова родителей, как и другие вещи, которые внушали мне дома».
Уензан Нгуен рада, что принадлежит к двум мирам – вьетнамскому и чешскому.
«Я благодарна за то, что росла в двух культурах. Думаю, это обогащает, и ни от одной из них я не хочу отказываться. Я точно не считаю себя чешкой – и это отличает меня от многих ровесников-вьетнамцев, которые говорят, что они, скорее, чехи. Я же хочу оставить в себе вьетнамское начало. Разумеется, я сталкивалась с большим количеством расистских замечаний в свой адрес. Сейчас они уже не настолько эксплицитны, как раньше. Это более скрытый расизм – «тыканье» в магазинах-вечерках, предположение, что я априори способна больше работать и так далее, что я, конечно, воспринимаю как ограничение своей свободы».