Психиатрическая больница Богнице: электроконвульсивная терапия и никаких смирительных рубашек
Вряд ли кто-то мечтает «попасть в психушку». А вот Денис Полтораднев точно знал, что этого хочет – только по другую сторону, в качестве врача. Интерес к наукам, связанным с человеческой психикой, у него появился еще в седьмом классе, когда он еще жил в родном Сочи, но изучать психиатрию он отправился в Чехию. О том, почему Денис решил работать в отделении для пациентов с острыми психическими расстройствами, зачем бороться со стигматизацией психиатрии, применяют ли сегодня электрошок и смирительные рубашки, он рассказал в интервью Radio Prague International.
- Денис, мы с вами встречаемся, чтобы поговорить о вашей, как мне сразу показалось, очень интересной и нетипичной профессии для человека из России, который живет в Праге. Каждый эмигрант рано или поздно слышит название «Богнице». Вскоре он узнает, что это не просто пражский район, а что это слово уже фактически стало нарицательным и обозначает оно психиатрическую клинику. Можете вспомнить, когда вы первый раз услышали это название?
«Первый раз я полноценно узнал о Богнице, когда мы еще учились здесь в медицинском университете, потому что часть учебного процесса у нас проходила там – какие-то лекции и так далее, связанные как раз с психиатрическим ответвлением. Тогда мы и приехали туда в первый раз. Там я уже узнал о лечебнице больше, увидел ареал этой больницы, само пространство. А потом я уже, зная заранее, что я хочу быть психиатром, - потому что с этим я шел в медицинский, - решил пойти туда на стаж, на практику, смотреть, как работают непосредственно на отделениях и так далее».
- То есть вы приехали целенаправленно из России учиться медицине?
«Да, я целенаправленно приехал учиться в медицинском, поступать здесь. Год я был на подготовительных курсах от Карлова университета, когда они еще были в Марианских Лазнях, и потом сдавал вступительные экзамены и поступил на 3-й медицинский факультет Карлова университета.
- Вы хотели заниматься именно психиатрией. Почему?
«Я решил уже в седьмом классе школы, что собираюсь заниматься психиатрией. И тогда я, возможно, еще не осознавал, сколько ответвлений эта область в себя включает. Однако мне всегда было интересно разговаривать с людьми, пытаться понять, о чем, как они думают, почему, как с ними в целом общаться и так далее. Поэтому я понял, что мое направление, очевидно, по жизни лежит в области психологии, психотерапии или психиатрии. Но хотелось заняться медициной, поэтому я выбрал именно что психиатрию».
- Но, как мне видится психиатрия со стороны, это не столь забавная дисциплина. Психология или психотерапия, где вы слушаете человеческие истории, куда-то человека ведете, могут показаться действительно интересными. Психиатрия же связана у меня в представлении с какими-то буйными пациентами, которые кричат, им колют уколы, привязывают их к кровати…
«Нет, это, конечно, не так. По статистике, большинство психиатрических пациентов абсолютно не представляют угрозы. Естественно, есть очень тяжелые состояния, когда человек может быть опасен либо для себя, либо для других, потому что у него потерян контакт с реальностью. Но даже пациенты с тяжелыми заболеваниями по типу шизофрении, далеко не все и далеко не всегда, - я бы сказал, их совсем меньшинство, - реально представляют фактическую угрозу. То есть многих людей, которые были госпитализированы даже с психозом или с шизофренией, вы на улице, возможно, никогда не отличите. Плюс на психиатрии лечатся люди с депрессивными расстройствами, тревожностью, расстройством личности, когда у человека, по сути, даже нет психиатрического заболевания. Расстройство личности, хоть и звучит жестоко на русском, по крайней мере, языке, но на самом деле это больше психотерапевтическое состояние, чем психиатрическое. Мы в процессе своей работы видим много человеческих судеб, абсолютно разные истории. Всегда что-то происходит, и всегда вас еще что-то может удивить. Кто-то психиатрии боится, это правда. Даже многие врачи с опаской относятся к психиатрии, как раз потому, что им кажется, что наши пациенты себя не контролируют. Это совсем не так, и наши пациенты в большинстве случаев никакой угрозы не представляют».
На отделении интенсивной психиатрии всегда интересно
- Мне кажется, людям важно это знать. А, кстати, вам удается оставлять работу на работе, когда вы приходите домой, не думать о том, что происходило в этот день?
«По-разному. В любом случае, я эти истории с собой приношу, обсуждаю какие-то события, какие-то проблемы в целом в здравоохранении иногда дома. В целом я стараюсь, естественно, не нести это глобально домой, но в каком-то смысле я думаю, что все врачи это с собой и носят. То есть те, которые совсем это никак с собой не носят, тогда вопрос, насколько они прочувствуют или насколько они сопереживают. Потому что в каком-то смысле мы всем важны нашим пациентам и хотим им помочь, и мы все равно какие-то более тяжелые случаи и истории все равно с собой уносим. Но, естественно, именно работу в том плане, чтобы я занимался психиатрией дома, это, конечно, нет. Я стараюсь этим не заниматься, чтобы никого не диагностировать, не изучать и так далее. Это, конечно, да.
- Как вы рассказали, вы работаете на таком отделении, которое можно назвать интенсивной психиатрией. А не хочется вам все-таки немножко поспокойнее работу?
«Я, так как работаю там уже почти шесть лет, уже обошел все типы отделений в нашей больнице. Я был и на отделении долечивания, и на нескольких неотложных отделениях. Я даже был на отделении принудительного лечения, когда кому-то суд назначает терапию именно после того, как он совершил преступление из-за психиатрического расстройства. И вот на моем последнем отделении, где я работаю уже два с половиной года, я решил остаться на постоянной основе, потому что мне там больше всего нравится. Там больше всего интенсивной работы, больше всего историй, там много тяжелых, интересных случаев, где вы можете это все видеть, изучать непосредственно. Это правда, что иногда бывает довольно высокая нагрузка, но это интересно».
- Говорят, что в последние годы сильно увеличилось количество пациентов с психиатрическими расстройствами. Это касается в значительной степени и детей. Из ваших наблюдений, это так? Растет количество пациентов или их расстройства, может быть, становятся более тяжелыми? Можно проследить какую-то динамику?
«Я думаю, что это происходит глобально, потому что если несколько лет назад среднее количество пациентов, которые приходили на приемное отделение, было, допустим, 30-35, то сейчас оно может часто достигать 40-50. Растет число пациентов, которые, как минимум, нуждаются в какой-то помощи. Многие люди сейчас сталкиваются с проблемами. В основном они связаны скорее с депрессией, выгоранием и тревожностью, потому что современная среда, общемировые события однозначно наводят на депрессивное настроение, войны, конфликты и так далее. Неуверенность в будущем – это один из факторов тревожности. Поэтому, когда вся среда намекает на абсолютную неуверенность, естественно, и состояние многих людей может из-за этого ухудшиться. Больше стало, допустим, агрессивных проявлений, что тоже может быть связано как раз с тем, что среда сейчас фрустрирующая, а фрустрация повышает агрессию в целом. Общество в напряжении, и некоторые люди, у которых ниже порог агрессивного поведения, могут под это попадать. Люди чаще принимают наркотики, что естественно повышает агрессивное поведение. В целом, в рамках наших госпитализаций чаще возникают какие-то конфликтные ситуации».
«Старый добрый электрошок» и никаких смирительных рубашек
- Сейчас, как я понимаю, в психиатрии сохранились только такие гуманные методы лечения, как препараты. То есть нет, например, электрошоков?
«Сейчас мы не говорим «электрошок» мы не говорим. Электрошок – это старое слово, которое связано с сильной стигматизацией психиатрии. Мы используем электроконвульсивную терапию. Правильнее даже это было бы сейчас называть нейромодуляцией. Это не то, что мы представляем себе по фильмам, когда человека положили, дали в рот кляп и ударили током. Нет, это проводится в общей анестезии. То есть человек спит, он ничего не чувствует, ему не больно, он ничего не испытывает. Перед этим проводят комплексное обследование врачей-интернистов. По сути, это предоперационное обследование, потому что там есть общая анестезия. И если все критерии выполняются, то эту процедуру можно проводить. Это одна из самых эффективных и безопасных процедур и вообще методов лечения, которые существуют в психиатрии с точки зрения статистики. Электроконвульсивную терапию можно прописывать даже беременным женщинам. То есть настолько это считается безопасным. Для нее практически не существует противопоказаний, если она необходима».
«Чаще всего мы используем ее, конечно же, для лечения резистентной депрессии, когда не помогают лекарства. Иногда для лечения состояний с расстройствами настроения, например, мании, которая бывает во время биполярного расстройства – противоположности депрессии. Когда человек может быть дезорганизован, агрессивен, острые психозы, которые не реагируют на лечение – все это может быть показанием для электроконвульсивной терапии, чтобы помочь обойти резистентность к лекарствам. Это очень эффективно и безопасно по современным меркам. Антипсихиатрические движения всех мастей стараются доказать, что это какой-то ужасный человеконенавистнический метод, показать, как это страшно, как это не рекомендуется, как это повреждает мозг. Исследования это отрицают, и это действительно безопасно. Конечно, могут случиться разные ситуации, но это крайне редко».
«Естественно, ЭКТ – это не первый метод, который мы применяем. Всегда в начале лечения мы стараемся все лечить фармакологически, с помощью обычных лекарств. Никто не начинает с того, что отправляет пациента на электроконвульсивную терапию. Это даже вряд ли получилось бы, потому что там очень мало мест. Если бы мы каждого человека туда отправляли, мы просто не смогли бы обеспечить это тем, кому это действительно необходимо».
- Я, честно говоря, задавала вам этот вопрос с полной уверенностью, что этого метода уже не существует. Я просто недавно посмотрела фильм, как раз там электрошок показывался как альтернатива фрейдистской методике. А есть еще какие-то такие методы, о которых люди не особо знают?
«Мы используем, например, инъекционные лекарства. В случаях острой агрессии, когда человек с нами не сотрудничает, мы можем дать лекарства именно в форме инъекции, то есть укола. И у нас действительно есть ограничительные методы в стиле «закрыть человека в изолированной комнате», где он будет один, где не может никому – ни себе, ни окружающим – навредить. Это не комнаты с мягкими стенами, как показывают в фильмах. По сути, это обычная палата, просто меньше мебели и всего такого, что пациент может использовать, чтобы навредить себе или окружающим. Мы действительно иногда вынуждены привязать кого-то к кровати, если он агрессивен, и, допустим, у него острое суицидальное поведение, когда он пытается найти любой способ как себе навредить, как себя ударить, порезать. Или, если он проявляет агрессию в отношении персонала, прыгает, пытается разбить двери, окна. Такое тоже иногда случается на моем отделении. И тогда нам ничего не остается, кроме как сделать вот это. Скорее, чтобы обеспечить безопасность пациента, который может себе навредить при таком поведении. В таком случае мы действительно используем ограничительные методы, но стараемся это делать как можно меньшее количество времени, то есть минимально необходимое для стабилизации состояния, чтобы человек мог снова вернуться в среду других пациентов на отделении».
- А используются сейчас смирительные рубашки?
«Нет, смирительные рубашки не используются».
- Почему?
«Не используются они, по крайней мере, в нашей больнице, но я не знаю, существуют ли они с точки зрения закона, разрешены ли они. В нашей больнице они не используются, потому что они как раз связаны с риском осложнений, которые могут быть небезопасны. Из-за того, что руки связываются на груди, то возникает давление на грудную область, и если будет какое-то осложнение в виде замедления ритма, рубашка может усугубить это состояние и, в прямом смысле, вызвать риск для жизни. Это небезопасно с нашей точки зрения, неразумно и негуманно. Когда мы вынуждены использовать ограничения в постели, привязывания, то человек всегда в комнате один, никто на него не смотрит, никаких зевак вокруг. То есть в таком случае он должен быть обязательно в комнате один, чтобы никто, кроме персонала, не имел с ним контакта, и никто его не видел, чтобы сохранять его достоинство, естественно».
- Существуют ли сегодня какие-то принципиально новые методики лечения?
«Конечно, всегда стараются изучать новые лекарства. Сказать, чтобы сейчас мы ждали каких-то невероятных открытий, наверное, нельзя, но у нас уже есть много очень эффективных и современных лекарств, которые работают, и в подавляющем большинстве случаев их более чем хватает. У большинства людей работают все стандартные методы лечения, которые есть сейчас. Если вы посмотрите на амбулаторную практику, то большинство людей там не с какими-то острыми психозами или шизофренией, в основном там пациенты с депрессией, с тревожностью и тому подобным. А это вообще, в первую очередь, лечится психотерапевтически. Естественно, изучаются и новые препараты, пытаются найти новые какие-то решения, новые способы подачи лекарств, но на данный момент я не ожидаю, что будет что-то прямо сверхновое в ближайшие годы. Активно развивается сфера, например, применения кетаминовой терапии в рамках тяжелых резистентных депрессий, относительно новая сейчас психоделическая терапия. Ее активно применяют, и она тоже развивается. То есть это можно назвать новыми методами лечения, но это подходит далеко не всем пациентам, и далеко не для всех расстройств. В основном это как раз касается депрессии – больше, чем каких-то других состояний».
Полную версию интервью с психиатром Денисом Полторадневым слушайте в аудиоформате.