«Для Лукашенко политзаключённые — дорогой товар, который можно продать или обменять»
15 ноября 2020 года журналистка телеканала «Белсат» Катерина Андреева (Бахвалова) ушла на работу — и домой больше не вернулась. Её задержали в разгар прямой трансляции с акции памяти убитого Романа Бондаренко в Минске, а в итоге приговорили к восьми с лишним годам заключения. Через пять лет, в марте 2026 года, благодаря американской дипломатии её освободили — и сразу выслали из Беларуси. Вернуться на родину она не может.
Когда в тот ноябрьский день 2020 года включилась камера, вы предчувствовали, что этот эфир может стать для вас последним?
В начале — нет. Мы не знали, как всё будет развиваться, не знали, сколько соберётся людей. Но люди подходили, их становилось всё больше, и напряжение росло до предела. Потом милиция запустила дрон, который кружил вокруг здания, и начала проверять квартиры в доме, где мы находились. Тут мне уже стало ясно, что всё серьёзно и дело принимает крутой оборот. Но просто взять и прервать эфир из-за того, что за нами идёт милиция, было нельзя — ещё и потому, что нас смотрели несколько сотен тысяч человек.
Вы вели трансляцию с акции протеста. Что именно происходило в тот день?
Силовики убили молодого человека, гражданского. Через несколько дней на том самом месте, где его убили, прошла акция — люди пришли выразить протест и возмущение. Редакция решила транслировать всё в прямом эфире с 14-го этажа жилого дома на этой улице: мы рассудили, что так для меня будет безопасно. Трансляция шла несколько часов. Мы снимали сверху, как люди собираются, как протестуют и как силовики их разгоняют. Это был интернет-эфир, и закончился он тем, что отключили интернет. Правда, случилось это только через несколько часов — мы ожидали, что власти сделают это гораздо раньше.
«Мы ещё не знали, что сядем надолго»
Что творилось у вас в голове в момент задержания? Тогда много говорили о том, что белорусская милиция издевается над задержанными…
В тот момент мы не могли предугадать, что нас ждёт: вариантов было несколько. Например, задержание за административное правонарушение — по белорусским законам за него можно получить до 15 суток ареста. Это был один из возможных сценариев. Мы ещё не знали, что окажемся за решёткой надолго. Моя коллега-оператор (Дарья Чульцова. — Ред.) в итоге провела в заключении два года, я — пять лет. А пока мы были там, на 14-м этаже, мы чувствовали скорее азарт и знали, что доведём работу до конца, чего бы это ни стоило.
Уточним: сначала вас приговорили к двум годам, а потом — к восьми.
Сначала приговор был — два года: меня обвинили в том, что я сама организовала акцию, с которой вела трансляцию. Но за полгода до ожидаемого освобождения против меня возбудили новое уголовное дело — на этот раз об измене государству и шпионаже в пользу Польши. В итоге по совокупности срок увеличили до восьми лет и трёх месяцев.
Какой момент был для вас самым тяжёлым?
Самым тяжёлым было выслушать второй приговор. Процесс был закрытым, так что я не могла даже почувствовать поддержку друзей — их просто не было в зале. Очень тяжело было слушать, как обвинение просит девять лет. В итоге мне дали больше восьми лет, которые я должна была провести за решёткой. А потом — дорога из суда обратно в колонию с мыслью, что там пройдут ещё восемь лет. Это было очень тяжело. И ещё одно из самого трудного — не признать вину на втором процессе: повторить всё, что я говорила на первом суде, только без свидетелей и без публики. Вину я не признала.
Новости с воли — из госпропаганды
Вы вообще знали, что происходит снаружи, на свободе?
Пока муж был на свободе и пока мне разрешали встречи с адвокатом, что-то я узнавала от них. Но главным источником информации для меня была государственная пропаганда, государственное телевидение. Я брала сведения оттуда и пропускала их через собственный анализ. Ну и, конечно, новости, которые другие заключённые получали от родственников или от кого-то ещё.
Вы не боялись, что беззаконие зашло так далеко, что, когда второй срок будет подходить к концу, вам предъявят новое обвинение? Что, пока Лукашенко жив, прокуратура будет придумывать всё новые обвинения и конца этому вообще может не быть?
Все политзаключённые, а журналисты независимых СМИ в первую очередь, понимают, что такое возможно. У них нет никакой гарантии, что, когда закончится назначенный судом срок, они действительно выйдут на свободу. Вполне может быть, что их будут сажать снова и снова — за всё новые выдуманные преступления. Я решила не просить о помиловании, не идти этим путём, а дождаться момента, когда Лукашенко сам решит меня освободить, потому что по каким-то своим соображениям — прагматическим, политическим, экономическим или любым другим — это окажется ему выгодно. Конечно, был риск, что сидеть придётся долго. Я это понимала, но не хотела ничего предпринимать сама и просить о помиловании.
Где вы брали силы, чтобы не впасть в отчаяние и безнадёжность?
Безнадёжность я чувствовала. Оптимизм давали новости об освобождении других политзаключённых. Когда начались переговоры между американской стороной и Лукашенко, у меня появилась надежда, что когда-нибудь обменяют и меня. Я с самого начала понимала, что для Лукашенко мы, политзаключённые, — своего рода дорогой товар, который можно продать или на что-то обменять. А ещё для меня была очень важна поддержка семьи, и прежде всего мужа. Все четыре года, пока я сидела, он оставался в Беларуси — несмотря на опасность, которая в конце концов обернулась его арестом. Именно его поддержка и его любовь давали мне силы выдержать и надеяться, что всё закончится хорошо. Я восхищаюсь тем, как он поступил, во всех отношениях. Но хорошо это не закончилось: его тоже посадили.
«Почти два года я не знаю, как он выглядит»
За что и к какому сроку его приговорили?
Мой муж работал журналистом-фрилансером и политическим аналитиком. Он сотрудничал с независимыми СМИ, но все независимые белорусские медиа одно за другим признали экстремистскими — изданиями или организациями. Это значит, что любой комментарий, который аналитик даёт такому изданию, уже грозит ему уголовной ответственностью. В 2021 году в Уголовный кодекс даже добавили новую статью — о «содействии экстремистской деятельности», с наказанием до семи лет лишения свободы. Мой муж получил четыре года.
Когда в заключении оба супруга, им разрешён хоть какой-то контакт — например, переписка?
Пока муж был на свободе, мы могли переписываться, и дважды нам разрешили свидания. Они были очень короткими, но хоть что-то. А с октября 2024 года, когда его задержали, у нас не было вообще никакого контакта. Закон предусматривает общение супругов, которые оба отбывают наказание, но все наши просьбы отклонили. Связи нет, информации нет — уже почти два года я не знаю, о чём он думает и даже как он выглядит.
«Стыжусь власти, но люблю людей»
Вы можете представить, что когда-нибудь вернётесь в Беларусь?
Я не верю, что это станет возможным в ближайшее время, тут я настроена скептически. Но когда это будет безопасно, я обязательно вернусь.
И последний вопрос. Нет ли у вас ощущения отчуждённости? Ведь вы живёте за границей не по своей воле — собственная страна вас, по сути, выдавила, вышвырнула…
Мне стыдно за действия власти моей страны, но важно отличать власть от людей. Я люблю эту страну, люблю людей, которые там живут. Я их не идеализирую: знаю и хорошо понимаю их ошибки, недостатки, слабости, нехватку политической культуры и политических традиций. В Беларуси это очевидно, если сравнить её с другими европейскими странами, где политическая культура благодаря пережитому опыту ушла гораздо дальше. Сейчас Беларусь искалечена насилием 2020 года и последующих лет. Но перемены обязательно придут — просто сегодня мы даже не можем их себе представить.
