Писатель Саша Филипенко: «Я убежден, что нужно продолжать заниматься культурной партизанщиной до последнего»
Саша Филипенко – белорусский писатель и журналист. В России ему довелось поработать на «Первом канале» и на «Дожде». В Беларуси на него заведено уголовное дело, но он по-прежнему мечтает жить в Минске, и считает, что пока у него есть возможность издаваться в России, это необходимо делать, заниматься «культурной партизанщиной», как говорит сам Филипенко. 7 февраля в Прагу привозят спектакль по его историческому роману «Кремулятор», написанного на основе документов допроса директора первого крематория в СССР.
- Саша, давайте начнем с такого вопроса. Я думаю об этом часто в связи с украинским президентом Владимиром Зеленским. Вы долгое время жили в России, общались с определенными кругами, с кругами творческими в первую очередь, даже больше с шоу-бизнесом. Всех все устраивало. А вот скажите, в какой момент Вас перестало что-то устраивать?
«Не знаю, мне кажется, не было такого, что всех все устраивало. Я был одним из сценаристов программы «Прожекторперисхилтон», и мне хватило, я отработал в ней даже меньше сезона, 9 месяцев или что-то такое. И сразу стало понятно, что мои шутки не доезжают. Россия – большая страна, и программа вначале выходила во Владивостоке. И ты видишь, как она едет по эфирам, по временным зонам до Москвы. И ты можешь наблюдать, как некоторые твои шутки до Москвы не доезжают. И сразу стало понятно, что мы не совпадаем. Я ушел работать на «Дождь». Мне кажется, что не было какого-то такого момента, что тебя все устраивает. Условно, можно, наверное, говорить про то, что какое-то время была медведевская «оттепель», и будто бы были надежды на то, что Россия свернет в другое место, не туда, куда она сейчас катится. Примерно в то время, когда, собственно, Медведев на «Дождь» приходил. Но в то время, моя страна меня больше интересовала. Тогда я все время был в Минске на протестах. Не было такого ощущения, что вроде все было хорошо, а в один момент все поменялось. Все время было ощущение, что все не очень хорошо, просто становилось все хуже и хуже».
- Тем не менее, Вы там работали. Еще в 2020 году Ваши спектакли ставились на московских подмостках, продавались Ваши книги, читались. То есть, в принципе, в России Вы были успешной творческой личностью. До каких пор Вы бы там продолжали работать, хотя Вас и не устраивало что-то?
«Я считаю, что и сейчас нужно продолжать там работать. Я сделаю все, чтобы сейчас в России вышла книга, потому что эта книга рассказывает о войне, о том, как люди игнорируют войну, о том, как люди не замечают ее. Мы пытались «Кремулятор», который 7 февраля будет показан в Праге, поставить и в Москве тоже. Я очень за то, чтобы заниматься культурной партизанщиной до последнего, пока это возможно. «Кремулятор» в Москве должен был идти в Театре на Покровке, его отменили, хотя уже все было готово. Актера, который играл следователя Перепелицу, арестовали прямо на репетиции и забрали в армию. После того, как в газете появилась единственная новость о том, что будет спектакль по нашумевшему роману Филипенко. На следующий день приехали. Я твердо убежден, что нужно продолжать делать все возможное, чтобы книги там выходили. На меня заведено уголовное дело в Беларуси, но в России я официально не запрещен. И пока там возможно все делать, я за то, чтобы там все выходило. Я бы не работал с государственными театрами, но издательство у меня не государственное, а частное. Если книга выйдет, то это будет супер, потому что это суперважно. Я против идей про то, что мы отгородим Россию крокодилами, обнесем забором, и она вдруг станет демократической страной. Я не знаю ни одного примера в истории, чтобы так случилось».
- А как Вам видится вопрос, уже всем набивший оскомину, с российской культурой? Вам, кстати, не кажется, что номинация Юры Борисова на «Оскар» – это такое немножко потепление?
«Я не знаю, что это. Я думаю, что номинация Юры Борисова на «Оскар» связана с тем, что Юра Борисов снялся в хорошем фильме, и киноакадемики решили его за это номинировать, потому что он хорошо играет в этом фильме. Везде искать способы послать сигнал обществу… Я, как человек, который несколько раз был во всяких жюри разных премий, могу сказать, что это никогда никак не связано, а потом почему-то все объясняется задним числом. В этом смысле, мне кажется, что у людей разное отношение к русской культуре. В Европе мы видим, что, несмотря на три года войны, в разных странах оно очень разное. В Швейцарии – одно, во Франции – другое, в Италии – третье, в Польше или в Литве, которые максимально близко и чувствуют запах войны, у них там иное отношение. И в этом смысле, так как я не являюсь частью русской культуры, меня это не очень, наверное, касается».
- Вопрос по поводу «Кремулятора», который привозят в Прагу. Вы написали его уже достаточно давно, и тема эта специфическая. Вы помните, почему Вам пришло в голову написать на эту тему произведение?
«Потому что я много сотрудничал с «Мемориалом» давным-давно и с музеем ГУЛАГа, и потому что я до этого уже писал исторический роман. Это был «Красный крест». И я перескакиваю – пишу один исторический роман, один про нашу современность, потом опять исторический. Сейчас вот написал про то, что с нами происходит на фоне войны. Вначале я вообще не хотел писать «Кремулятор», потому что когда я прочитал дело допросов Нестеренко, это было дело, которое очень напоминало сотни других дел, которые я читал, сфальсифицированных. В нем не было ничего интересного, как само дело. Но когда я начал думать о его судьбе, я подумал, что я напишу эту книгу, потому что это потрясающая судьба человека, который всю свою жизнь оказывается перед выбором. Он все время как флюгер. Он то за красных, то за белых, то за раду, то за немцев. Он все время скачет между разными сторонами. И мне было очень интересно рассказать про этого человека, про его потрясающую судьбу. Мне кажется, очень важно рассказывать про то, что происходило в самом центре Москвы, про все чудовищные преступления, про которые люди по-прежнему ничего не знают. Люди выходят со спектакля и говорят, что такого не могло быть. А это все основано на документах. Люди не верят, потому что не хотят верить, не хотят знать собственную историю. И это наша общая боль, то, что происходило, то, что советские власти творили в Москве, то же самое они творили в Беларуси, уничтожая поэтов за одну ночь, всю белорусскую интеллигенцию. Они занимались этими же чистками в Украине и в других странах. И в этом смысле очень важно рассказывать об этих преступлениях. В России это ведь уголовная статья, нельзя сравнивать советский режим и фашистский. А там очень много параллелей. И этих параллелей становится все больше и больше, если ты начинаешь копать документы».
- Вы, как автор произведения, когда увидели его в виде спектакля, как Вам показалось, это Ваш роман? Потому что случается так, что автор вообще не узнает собственное произведение.
«Нет, это мое произведение, но так как я видел много своих произведений на сцене, ты каждый раз к этому относишься спокойно, ты понимаешь, что это уже другое произведение искусства, ты понимаешь, что это взгляд Максима Диденко, и там решает он. Понятно, что драматург вырезает, - не то что делает аппликацию, - из твоей книги, но понятно, что все на сцену невозможно перенести, и он выбирает какую-то линию, которую он хочет рассказать. Но, во-первых, Максим подошел с большим уважением к тексту. И мне очень приятно, что все режиссеры, с которыми я работаю, они всегда с уважением к тексту подходят. И в этом смысле, безусловно, конечно, книга, нельзя сказать, объемная или не объемная, она другая, да, там другое произведение искусства. Понятно, что в театре есть свои решения, понятно, что театр обусловлен сценой, которой нет в книге, я могу себе позволить больше, но это, безусловно, «Кремулятор».
- В голове у меня все-таки крутится не заданный вопрос по поводу Беларуси, мы немножко перескочили в начале. Насколько я помню, мне казалось, что более яркие протесты с шансом на успех были в 2006 году. Мне кажется, тогда, если бы белорусы еще немножко поднажали, то все бы получилось.
«Вы, наверное, с 2010-м путаете…»
- Значит, в 2010-м.
«Большие были в 2010-м году, их нельзя, конечно, сравнить. Нет, тогда нас там было 50 тысяч, я был точно так же на площади. В 2010-м году, - я описываю это в «Бывшем сыне», - не было ощущения, что мы можем что-то изменить. Мы выходили на улицы для того, чтобы просто не сойти с ума, чтобы увидеть людей, которые тоже выходят, и просто посмотреть таким же честным людям в глаза. Но даже когда со сцены там кричали, что все, Лукашенко бежал, и сейчас уже Минск будет наш, все люди стояли, посмеивались, потому что видели, что ОМОН пошел перегруппироваться, и сейчас всех будут разгонять, и через 15 минут начали всех разгонять. Подставные ребята начали громить стекло, и ни у кого не было никаких иллюзий. В 2020 году как раз были иллюзии, что мы можем все поменять, потому что вся страна была на улицах. Я никогда такого не видел в Беларуси. Я не ожидал в 2020 году увидеть то, что я увидел. Ровно потому, что я был на протестах в 2010-м году. Ровно потому, что я был в одиночных пикетах, сидел в 2004-м году в Минске на земле. Я не ожидал такого от Беларуси в 2020-м. Нет, невозможно сравнивать. В 2020-м были миллионы на улицах, а в 2010-м это был один вечер после выборов, и нас там было 50-100 тысяч. Это невозможно сравнить».
- Я помню вот эти кадры – какие-то окровавленные люди бегут…
«Окровавленные люди бежали в Беларуси всегда. Но у нас не было никогда таких массовых протестов. Тем более в 2006 году – да, были столкновения, но не было никаких массовых и тем более длительных, затяжных протестов. Точно так же был палаточный городок, из которого Миленкевича вытаскивали. Но это не было и близко похоже на то, что было в 2020 году».
- Вы сейчас живете за границей. И как Вам видится белорусская оппозиция? Вы удовлетворены тем, как функционирует белорусская оппозиция за рубежом?
«Я думаю, что это не мое дело быть удовлетворенным или не удовлетворенным тем, как она себя ведет. Она себя ведет так, как она может себя вести в предлагаемых обстоятельствах. То, что делает офис Тихановской – они не могут сейчас делать больше. Они делают максимум того, что могут, и я думаю, что они помогают многим белорусам, которые находятся за границей. У них есть, безусловно, какие-то внутренние разборки – как всегда есть внутренние разборки у оппозиции. Но, кажется, белорусская оппозиция научилась диалогу больше, чем она умела это раньше. Это, во всяком случае, радует. И когда случаются какие-то сложности, мне кажется, что это нормальный процесс. Хорошо, что они умеют взаимодействовать. Сложно представить себе, что это будет какой-то идеальный механизм, тем более, когда он находится в изгнании, а не в своей собственной стране. Я думаю, что они сейчас в некотором тупике в смысле идей, потому что сложно вести борьбу в изгнании, сложно вести борьбу, когда, де-факто, мы даже не знаем, независимы мы или зависимы. У нас такая квази-оккупация страны. И в этом смысле, я думаю, что лидерам белорусской оппозиции очень сложно тоже, потому что им нужно находить какие-то решения из задачи, которая будто бы не предполагает никаких решений сейчас. Я не вижу, что они еще больше могут сделать, кроме того, что они делают».
- У Вас есть какие-то мысли по поводу, почему сейчас не было ничего после выборов, перед выборами, никаких протестов?
«Это невозможно, потому что уровень репрессий зашкаливающий, потому что журналисты пишут, в том числе европейские, о том, что будто бы Лукашенко выпускает политзаключенных, но это ложь. В тот день, когда он выпускает политзаключенных, на эти места, тут же арестовывается больше людей. В Беларуси по-прежнему разворачиваются колоссальные репрессии. Арестовывают всех постоянно. Людей по четвертому кругу задерживают, арестовывают последних адвокатов, которые остались. Поэтому просто вообще невозможно было себе представить никаких протестов. Эти выборы проходили ровно так, как они могли бы проходить в ДНР или в ЛНР. Потому что это даже не выборы были, это была просто спецоперация силовая. Откуда взяться протестам, если страну покинуло по разным подсчетам от 500 тысяч белорусов до двух миллионов, которые сейчас живут в Европе. В разные годы, понятно, но они выезжали все эти пять лет. И в основном выезжали люди, которые участвовали в этих протестах, чтобы избежать уголовных дел. А люди, которые остались… Многие из них находятся под давлением, под прессом. Сложно организовать новое сопротивление, понимая, что предыдущее не дало результата, не удалось привести страну к забастовкам, понимая, что эти белорусы, которые сражались с Лукашенко, они были для всей Европы символом удивительного народа, который сражается с диктатурой, и в один день они все стали соагрессорами, просто по щелчку. Их всех назвали соагрессорами, хотя это те же люди, которые выходили на улицу. И в этом смысле, я думаю, что люди взвешивают, что они могут сделать, и что не могут. Люди очень устали от борьбы, и невозможно бесконечно выходить на улицу, если ты видишь, что у этого нет результата, а только опасность, и ты видишь, как постоянно работает репрессивная машина. Были моменты, когда я не выходил на улицу. С 2006 по 2010, когда я понимал, что это ни к чему не приведет, я не выходил на одиночные пикеты. Были моменты с 2000-го, когда я тоже не выходил на одиночные пикеты. Даже в России выходил, а в Беларуси не выходил, потому что понимал, что меня сразу закроют. Люди взвешивают свои возможности. В 2020 году было окно возможностей, когда все выходили. Сейчас это невозможно просто представить. Вы еще даже обувь дома не наденете, вас уже запакуют».
- То есть в Беларуси ситуация хуже в этом отношении, чем в России?
«Мне сложно сравнивать, где сейчас ситуация лучше, где хуже, потому что я не был сейчас ни в России, ни в Беларуси. Я не выходил ни там, ни там. Когда я был в России, в Беларуси, то в России, было проще выходить на марши, и я не понимаю, почему люди не выходили. Сейчас, думаю, что и там, и там на фоне войны довольно сложно выходить».
- А в идеале где бы Вы хотели жить?
«В Минске. Это мой дом».
- А при каких условиях? Ну, за исключением падения диктатуры.
«Ну, это невозможно сейчас. Кстати, на меня открыто уголовное дело. Ну, во всяком случае, я знаю про одно уголовное дело. Не знаю, прохожу ли я там еще по каким-то делам. Но уже с этим уголовным делом грозит от восьми до 12 лет».
- То есть условия первое – это падение режима, соответственно, закрытие уголовных дел. А должны ли быть, по Вашему мнению, какие-то особые условия для Вас, как творческой личности? Я имею в виду, (материальную) поддержку в сфере культуры. Только свобода слова?
«В смысле? Ничего себе, только свобода слова. Это самое важное. Нет, мне вообще не нужны никакие условия. Я взрослый парень, который может сам справляться. Мои спектакли идут в Европе, мои книги переведены на 20 языков. Мне не нужно ничего от Беларуси, кроме того, чтобы мои спектакли не запрещали, и меня не сажали в тюрьму. Мое уголовное дело, обвинение, начинается с того, что я посредством литературы, запятая, интернет-ресурсов и т.д. и т.п., и еще долгое обвинение, привел якобы к массовым протестам. Будто бы мои книжки заставили белорусов выходить на улицы. Ну, это же смешно».
- Но это было бы круто.
«Да, но это не так».
- Вы ездите со всеми своими спектаклями сейчас на гастроли?
«Нет, нет, только, когда совпадает, когда я бываю где-то рядом. В Белграде сейчас я не был. Но в Белграде, потому там все непросто после истории с Гнетом (Андрей Гнет – белорусский кинорежиссер, журналист и политический активист), и белорусам с уголовными делами не рекомендуют приезжать в Сербию».
