Чех на «нуле»: о пленных россиянах, КАБах и украинском фатализме
Несмотря на объявленное трехдневное перемирие, на русско-украинском фронте продолжаются бои. В рядах ВСУ сражаются и чешские добровольцы, среди которых – чех с позывным G. «Пленные россияне удивляются, что мы к ним относимся лучше, чем их собственные командиры», – рассказывает он в интервью корреспонденту «Чешского Радио» Любомиру Сматане.
Личность G. редакции известна. В украинской армии он служит с осени прошлого года в качестве военного водителя. За восемь месяцев службы в его бронетехнику было уже тридцать прямых попаданий.
– Вы верите в трехдневное перемирие?
– Перемирие? Россиянам нельзя верить ни на грош. Никакого перемирия я здесь стопроцентно не наблюдаю. Сразу после полуночи 9 мая на соседний с нами поселок начался налет дроны, в окрестностях весь день громыхает, в направлении Покровска довольно сильно полыхает. Так что перемирие – это информация для общественности и СМИ.
– В чем заключается ваша работа?
«Россиянам нельзя верить ни на грош»
– Я военный водитель всей бронетехники, как колесной, так и гусеничной, а также механик. Поскольку мы являемся подразделением специального назначения, нас в первую очередь тренируют как штурмовиков. Я вожу людей, эвакуирую их «с нуля на ноль», то есть на линии фронта, вожу грузы, боеприпасы.
А когда идут зачистки – ездим на зачистки. Подчеркиваю – на добровольной основе. Обычно бывает так, что командиру приходится отказывать желающим, потому что нас вызывается слишком много. У нас высокая мотивация.
Сначала позиции обрабатывает артиллерия, затем ударные дроны, и когда наши дроны-разведчики подтверждают, что в подвалах сидят русские, наша задача – приехать, забрать их и вывезти. Мы берем их живыми, потому что мертвые нам ни к чему. Живых можно обменять на наших пленных парней.
– У вас много пленных?
– В последнее время довольно много.
– Откуда они?
– Разные. Если это россияне, то это не этнические русские, а жители отдаленных республик из-за Урала. Например, буряты или другие – я часто даже не могу выговорить названия мест, откуда они родом. Потом у нас есть франкоговорящие африканцы из стран, где у Путина есть связи. Много пакистанцев, индийцев – смесь.
– Как они вооружены?
«Он был убежден, что жилет с пенополистиролом непробиваемый, потому что так ему сказал командир»
– Их вооружение порой вызывает смех. Недавно у нас были пленные только в шлемах и с автоматом. У некоторых вообще не было бронежилетов, либо они были пустыми, без плит, так что баллистическая защита была нулевая. Или еще у нас оказался один кадр: на нем был жилет, в который был вставлен экструдированный твердый пенополистирол. Он был убежден, что он непробиваемый, потому что так ему сказал его командир. Так что порой это просто трагикомедия.
– Какое впечатление производят на вас пленные?
– Довольно жалкое. Это правда, что они постоянно наступают, и пророссийски настроенные люди твердят, что они побеждают. Да, они постоянно продвигаются, но только благодаря тому, что их огромное количество, и в определенных местах им удается просочиться. Но что касается подготовки и мотивации – это трагикомедия.
– Пленные, должно быть, сильно испуганы?
«Пленные боятся, что сигареты отравлены, и мне приходится сначала затянуться самому»
– Они настолько зомбированы своей пропагандой, что думают, будто мы их будем пытать. Правда, некоторые ребята из подразделения хотели бы их сразу «обнулить». Но они нужны нам для обмена. Я спокойно могу дать им воды, еды, если они голодны, или сигарету. Но они не берут – боятся, что она отравлена. Мне приходится сначала самому затянуться, тогда уже они берут. Они страшно удивляются, что мы относимся к ним лучше, чем их собственные командиры.
– Какова ваша мотивация?
«Если мы не остановим россиян здесь, они пойдут дальше»
– Я не могу говорить за всех, только за себя. Моя мотивация – в том, что я никогда не понимал, как в XXI веке кто-то может вторгнуться на территорию суверенной страны. Страны, которая является демократической и имеет право сама выбирать, в каком направлении ей двигаться. А тот, кто сильнее, вваливается туда и начинает диктовать свои условия. Моя мотивация – вышвырнуть их отсюда или помочь их остановить. Я с самого начала убежден: если мы не остановим их здесь, они пойдут дальше.
Страны Балтии готовятся, Германия готовится, Польша готовится – все готовятся к войне, но те, которые «мы-за-мир», будут и дальше твердить, что это лишь «запугивание войной».
– В своем подразделении вы единственный чех?
«Моя мотивация – вышвырнуть отсюда россиян»
– Именно так. В нашем батальоне около сорока национальностей: половина – иностранцы, вторая половина – англоговорящие украинцы.
– Иностранные бойцы остаются или покидают подразделение?
– Уходят. Поэтому мне гораздо лучше работается с украинцами, и, к счастью, в моем отделении, кроме меня, всего один иностранец. Остальные – сплошь украинцы, потому что эту работу почти никто не хочет делать.
– Иностранцы могут уйти когда угодно?
– В принципе, да. Минимальный контракт – на полгода, но иностранцу трудно помешать уехать в любой момент.
– Как к вам, иностранцам, относятся командиры? Посылают вас на самые тяжелые позиции?
– Первая линия – это всегда проблема. Часто говорят, что на «передок» отправляют только пехоту и тех солдат, которые никому не нужны. В нашем подразделении это так не работает, потому что у нас нет ни одного командира, который пришел бы просто из офицерского училища. Все они – парни, которые прошли через окопы и воевали с 2014 года. Если намечается какая-то неприятная операция, они идут вместе с нами. Я это очень ценю. Они пользуются моим огромным уважением.
– Что вы чувствуете утром, когда вас ждет боевой выход? Или накануне вечером?
– Сейчас мы выходим на задания в любое время. В наши дни уже не ездят только ночью или в сумерках и на рассвете. Мы работаем практически когда угодно. Когда приходит приказ, что пора «на работу», мы идем «на работу». А что я чувствую?.. Не знаю, чувствую себя готовым.
– Вы по-прежнему оптимист?
– Оптимистом я никогда не был. Всегда был, скорее, реалистом. Эту работу нужно делать. Я всегда вспоминаю школьного друга, который говорил: «Кто, если не мы, и когда, если не сейчас». Кто-то должен это делать, и это делаем мы.
– Ранения обходят вас стороной?
«Я потерял уже одиннадцать единиц бронетехники – наезжал на мину, подбивали дроны»
– Ссадины, небольшие ожоги – в общем, ерунда. Но за 167 боевых выездов – пока ничего серьезного. Чтобы я был переломан или прострелен – такого со мной еще не случалось.
– 167 боевых выездов за восемь месяцев?
– Да, так и есть. У меня как у военного водителя каждый день – работа. Но часто выезды бывают короткими. Выезжаешь, к примеру, в три утра, а в семь уже возвращаешься. Когда идут зачистки, это длится дольше – день, два или три. Зависит от масштаба операции. Мы работаем постоянно.
– Ваша машина уже становилась целью атаки?
– На поле боя я оставил уже одиннадцать единиц бронетехники. Либо наезжал на мину, либо дроны подбивали, либо мы застревали в грязи или в снегу, потому что по асфальту никто не ездит. В такой момент спасать технику нет смысла: стоит постоять пару минут, и тут же что-то прилетает. Потом еще и еще. На моем счету уже тридцать прямых попаданий.
– Мы беседуем с вами в Краматорске, в пятнадцати километрах от фронта. Как город изменился за последние девять месяцев?
– Многие уехали. Люди бегут. Ситуация с каждым днем становится все хуже. Самая большая проблема – это КАБы, которые прилетают сюда каждый день. Каждый день они сносят какой-нибудь дом. Прилетает и в центр. По мере того как россияне приближаются, на дистанцию выстрела подходит и артиллерия. Восточная часть города уже находится под обстрелом артиллерии и реактивных систем залпового огня. Так что ситуация всё хуже и хуже. Когда смотришь по сторонам, всё выглядит оптимистично: светит солнце, ездят автомобили. Но по официальным данным, только за последний месяц уехали десять тысяч человек. Город пустеет. Но кто-то всё равно остается.
– Украинцы – фаталисты.
– А что им остается? Я их понимаю. Часто им просто некуда идти. Легко сказать: «Почему вы не уезжаете?». Но они здесь выросли, здесь жили все их семьи, и, возможно, за всю жизнь они больше нигде не были. Это одна сторона. Вторая – то, что они порой ужасно упрямы. Просто тут они у себя дома.
– Как вы ладите с мирными жителями? Не боитесь предателей, которые могут сдать ваши позиции русским?
– Их обычно невозможно распознать. Нужно просто следить за тем, с кем ты общаешься и о чем говоришь. Есть люди, которых называют «ждунами». Они ждут россиян, потому что думают, что тогда им будет лучше. Этого я не понимаю.
– Может ли Славянск и Краматорск постичь та же участь, что Дружковку или Константиновку, захваченные россиянами?
– Сто процентов. Кто-то утверждает, что их можно удерживать еще пару лет. Укрепления возводили двенадцать лет, и построены они хорошо. Но, к сожалению, у россиян преимущество в воздухе, и они стирают город с лица земли управляемыми авиабомбами. Уже в этом году Славянск и Краматорск вполне может постичь участь Дружковки. И многие рядом со мной считают так же.
– Это не самый оптимистичный прогноз.
– Нет, но, к сожалению, всё выглядит именно так.
– Президент России Путин обуславливает мирные переговоры тем, что Украина откажется от Донбасса. Что вы на это скажете?
«Я останусь здесь, чем бы всё это ни закончилось»
– Мы все здесь знаем, что это глупость. Они утверждают, что как только получат Донбасс, то закончат завоевание [Украины]. Что будет либо перемирие, либо какая-то форма мира. Но русским нельзя верить – таков исторический опыт.
– Вы останетесь здесь?
– Я определенно останусь. У меня здесь друзья по подразделению, а до этого я ездил по всей Украине как волонтер. Я останусь здесь, чем бы всё это ни закончилось. Я чувствую себя здесь дома, у меня здесь всё, и я хочу здесь остаться.
