Мелодии аяуaски и Перуанской Амазонии. Духовный опыт в живописи Отто Плахта
Необузданная энергия джунглей, мелодии лиан, духовные традиции индейцев Шипибо. Картины, написанные в Перуанской Амазонии зачастую лишь натуральными красками, которые автор делает сам из даров местной флоры. В них преобладают коричневый, розовый, фиолетовый и оранжевый цвета. Выставка «Отто Плахт. Мимолетная вечность Амазонии» - это масштабный проект одного из самых оригинальных чешских художников последних тридцати лет, нашедшего в Южном полушарии свой второй дом. Обширную подборку крупноформатных полотен можно увидеть в залах Муниципального дома в Праге, чада модерна.
Мы говорили с Отто Плахтом, для которого эта часть дождевых лесов стала вторым домом, о шаманизме, превратившемся в бизнес, нашествии в эту область русских, увлеченных мистицизмом, объединении с энергией здешней природы. О том, как художник смог выжить в двух полушариях Земли с тремя детьми от индианки.
«Слышу, как плачут деревья, когда их срубают»
— Ваше путешествие в Перу началось очень давно. Это было связано, если я верно понимаю, с увлечением картинами перуанского шамана и художника Пабло Амаринго (1943 — 16 ноября 2009), с которым вы познакомились тридцать лет назад. В 1992-м он был номинирован на получение Премии Мира (Global 500 Peace Prize) по Экологической программе ООН). Потом вы приехали в Пукальпу. Каковы были ваши отношения с Амаринго? Воспринимаете ли вы что-либо как его моральное завещание, урок, который до сих пор важен для вас?
— Это интересный вопрос. Я встретил его не в Майами, где у меня проходила выставка. Выставка его картин состоялась после моей. Впервые в своей жизни я повстречал его в Лиме, где он ночевал на Авенида Бразилия — он тогда направлялся в Майами на открытие своей выставки. Он сказал мне, чтобы я приехал в Пукальпу (город на востоке Перу), куда он собирался вернуться через месяц, чтобы мы познакомились. А потом, когда он вернулся, я около двух месяцев путешествовал по Перу. Затем, где-то в мае или июне 1993-го, отправился в Пукальпу. Он, вернувшись туда, сказал, что видел мои картины, а раз я работаю с человеческой фигурой и анатомией человека и являюсь академическим художником, было бы хорошо, чтобы я передал кое-что из моего европейского образования в области изобразительного искусства его ученикам, потому что он, прежде всего, учит их рисовать джунгли, растения, природу.
На самом деле он учил их ландшафтному дизайну. Было очень интересно, насколько хорошо ему удалось научить рисовать совсем маленьких детей, что совсем непросто. Он был чрезвычайно добрым человеком. Вообще это нечто особенное — встретить в этой области сердечных и добрых людей с таким большим желанием кому-то помочь.
Алчность тропического леса является очень характерной чертой той местности: тропики с присущим им голодом сжирают все с максимальным аппетитом. И тамошние люди тропикам уподобляются. Редко встречается кто-то, кто действительно хочет спасти природу. Все стремятся ее каким-то образом эксплуатировать. Амаринго был одним из немногих, кто говорил: «Я слышу, как плачут деревья, когда их срубают. Я чувствую дух этих растений, знаю их хозяев. Знаю мать растений». Мы говорили об этом часами напролет. И каждый раз, когда я приезжал в Пукальпу, первым делом было прийти за ним в школу, которая в то время все еще находилась в пригороде у гавани, где складывали срубленные деревья. И так, день за днем, мимо его школы проезжали лесовозы, груженные стволами деревьев, чей плач он слышал…
«Растения научат вас петь»
— На выставке можно прочесть стихи: «Я стал художником в музыке растений/Растения придут и будут вам рассказывать, научат вас петь». Это ваши стихи?
— Это не совсем мои стихи, а, можно сказать, переработанные мной строки, тем не менее...
— …Вы себя с ними отождествляете?
— Да, потому что через эти образы Амаринго вы действительно могли слышать джунгли, услышать его Icaro, который был основой этого видения. Или же Icaro открывал это видение. И у меня было такое чувство, когда я начал немного экспериментировать с аяуaской (растение-«учитель» в традиционном шаманизме - прим.), а я начал это делать, исследуя возможности расширенного сознания, что Пабло Амаринго иллюстрировал это знание, а не изображал энергию, которой насыщены тропики. Что он рассказывает истории, пережитые им во время сеансов аяуaски, но на самом деле он больше не употребляет этот отвар лианы. С ним приключилась история, объясняющая, почему он прекратил употребление аяуaски и стал учителем рисования.
Аяуaска. Состояние должно быть полностью контролируемым
А я сам ощущал, что прямо сейчас чувствую ту силу, которой обладаю. Силу состояния, этого ритуала и того, что я, поскольку в меня заложена другая основа, основа искусства, могу выразить это каким-то образом с помощью экспрессии, эскпрессивного стиля. Что может являться ужасной ошибкой, а может и не ошибкой, но похоже, что способность видения — это только начало этого состояния. Оно должно быть полностью контролируемым, это на самом деле должен быть высший мир, а не просто борьба. А в Амаринго было это качество — примирение, этот мир, вот почему так много людей искали его общества. И я тоже, потому что он оказал на меня такое влияние ... Когда я его увидел, что-то начало меняться в моей голове, как будто он просто менял восприятие человека одним своим присутствием. Разумеется, своими картинами тоже.
Они очаровали меня, но больше с художественной точки зрения, чем из-за того, что именно они рассказывают. Потому что это повествование — его личная история. Меня это заинтересовало как многогранность, возможность создавать образы из стольких историй одновременно. Это показалось мне интересной концепцией, когда я приехал в Перу из европейской функционалистской, конструктивистской абстракции, где речь шла о максимальном сокращении. Внезапно я попал в мир, находившийся совершенно на противоположной стороне, который просто продолжал захлестывать меня все новыми и новыми волнами визуальных мотивов.
«Мир аяуаски является коллективным сознанием»
— Вы хотели изучать амазонские растения. И на выставке также показана серия картин, где изображены разные деревья, как и исцеляющие. Мы видим «Обезглавленную Аяхуму» или дерево «Доктора Ойе» — насколько глубоко вы проникли в сознание растений? Вы также упомянули, что деревья могут обладать таким свойством, как ревнивость. Как она проявляется?
— В начале всего этого было мое романтическое отношение к окружающей среде. Мое видение центральноевропейского романтика, когда я увидел тропический лес как своего рода астральный храм, колонны которого возвышаются в виде деревьев. А их кроны являются сводом храма. И весь храм населен существами, которые представляют духовную сущность здешних растений. И именно это видение Пабло Амаринго также демонстрирует в своих картинках. Только я не знаю, до какой степени здешний мир может быть индивидуализирован, потому что в этом мире присутствует коллективное сознание. Так же как и мир аяуаски является коллективным сознанием.
— Как вы проникли в этот мир коллективного сознания?
— Я прoник в этот мир не посредством какого-то шаманского учения, а через художественное восприятие. Это взаимосвязано, но это не одно и то же. А шаманы подшучивают надо мной: «Otto Pura Arte, то есть Отто просто рисует, но ему следует следовать по пути шамана…» Однако для этого действительно необходимо полностью отключиться от реальности, от остального мира. И я не уверен, возможно ли человеку с другими корнями войти в этот мир, потому что в большинстве случаев вы попадаете в этот мир посредством соблюдения диеты. Души деревьев познаются через диету. Это пост, связанный с аскетизмом.
— Во время такого поста человек ни с кем не должен общаться?
— Да, человеку не разрешается ни с кем общаться. Диета составлена таким образом, что он находится в полном одиночестве, ни с кем не контактирует и фактически только пьет либо в той или иной форме поглощает каждый день эссенцию определенного дерева или цветка, растения, травы. При потреблении каждой травы предписана своя диета, и у индейцев накоплен опыт по сей части, растения имеют разный химический состав, чтобы избежать повреждения печени.
Большинство местных жителей начинают соблюдать определенную диету еще в препубертатном возрасте. Мне же было за тридцать или около того, когда я приехал в Перу, так что у меня уже каким-то образом сформировалась личность, и придерживаться этой диеты мне было непросто. По сей день надо мной смеются: «Ведь ты никогда по-настоящему не соблюдал диету». Соблюдал, но поневоле, когда есть особо было нечего,
— улыбаясь, вспоминает Отто Плахт.
«Свою жизнь мои индейские дети хотят прожить в Чехии»
— Вам, кажется, было в то время не до того… Не до построения диеты.
— Да, относительно скоро я создал семью, а семья не позволяет идти по пути шаманизма, нужно заботиться о потомках. В моем случае надо было заботиться о детях в индейской деревне. Это была настолько меняющая мою мысль ситуация, что мне пришлось как-то дистанцироваться от мира шаманов, потому что иначе я бы не знал, как обеспечить безопасное существование собственной семье.
— А потом вы привезли своих детей в Чехию? Всех троих?
— Да, двоих привез в Чехию. Третий ребенок родился у моей жены, индианки племени Шипибо, уже здесь. Брак распался, но дети и их мать остались жить в Чехии. Она не хотела возвращаться туда без детей, а я не хотел, чтобы потомки так бы и не выучили чешский. Потому что, если человек не выучил язык в детстве, то он уже плохо на нем говорит.
— Как они все свыклись с чешской средой? Как освоились, в чем себя нашли?
— Они хотят быть чехами, а также все еще себя ищут. Очень трудно обладать двумя столь разными идентичностями. В индейскую деревню они едут как на каникулы. А свою жизнь они хотят прожить здесь. Мой старший сын Pinnun Sui, что означает «прекрасный колибри», находится в самом интенсивном поиске – по сути, он отказывается от своей идентичности. Пино – ему двадцать шесть лет – изучает в Праге тропическое сельское хозяйство, учится у людей, которые основали и руководят агрономическим факультетом. Я с ними впервые познакомился в Пукальпе, когда они были еще молодыми ребятами, где-то в 2005 году, и помогал им наладить там контакты. Поэтому они знали моего сына с детства и потом меня спрашивали: «Почему ты не пошлешь его к нам учиться?». Вот я его и послал учиться.
«Я больше не имею к шаманству никакого отношения»
— Могли бы мы вернуться еще к реалиям тамошней жизни? В перуанской части Амазонии по-прежнему существуют закрытые индианские сообщества. Это связано с шаманизмом?
— Это скорее связано с проблемой выживания. Потому что они видят в этом угрозу для себя... А шаманизм превратился в бизнес, причем крупный, и я больше не имею к нему никакого отношения. Я не хочу заниматься таким бизнесом. Мне казалось, что я пережил что-то еще до того, как появился этот бизнес, с такими старичками, которые просто позвали меня в свое сообщество, и я тогда стал его членом. Поэтому они приглашали меня на ритуал, когда хотели, а иногда и просто приходили попросить о помощи. Это никоим образом не напоминало нынешнюю практику, когда человек заказывает что-то по Интернету, оплачивает, а в него потом вливают аяуaску... Сегодня это обстоит именно так. И в основном это организовано неместными жителями. Они лишь используют для своих делишек шаманов. Это организовано либо американцами, либо русскими... На последнем этапе — в основном русскими.
После 2005-2010 гг. я пережил большое нашествие русских, увлеченных мистицизмом, которые, вероятно, имеют к этому более глубокое отношение, чем калифорнийские девушки. Калифорнийки приезжают туда, потому что с ними расстался парень, и они ищут замену шаману. Русские мистики тоже могут отправиться туда из-за подобной причины, но создается впечатление, что в основном это люди, имеющие опыт, скажем, в сибирском шаманизме. Это очень интеллигентные, а также пытливые и дисциплинированные люди. Однако среди определенного местного населения они также ведут себя так, что мне это не импонирует. Ведут себя как империалисты, точно так же, как и американцы. Американцы, правда, уже переживают деканданс и настроены антиимпериалистически, поэтому они преклоняют колени перед шаманами. А русские этого не делают и могут послать индейцев к черту, если те им не понравятся. Это интересно с социологической точки зрения. Но у каждого народа есть свои особенности... Я, например, поддерживаю связь с русской моделью, которая, живя в Милане, открыла там что-то вроде центра аяуаски, шикарный центр за миллионы долларов.
— Почему вы поддерживаете с ней связь?
— Потому что она коллекционирует картины. Хотя я больше общаюсь с ее итальянской подругой, которая собирает полотна. Но в последний раз там была Ирина, пожилая дама, которая живет в Милане с каким-то богатым и добрым дизайнером. Она влюбилась в аяуаску и плачет всякий раз, когда видит, как ее уничтожают. Это ее по-настоящему огорчает. Такая русская грусть, настоящая печаль. Местным жителям на это наплевать. И в ее лице я действительно увидел отражение боли, которую может испытывать человек. Мне это тоже больно осознавать, но я живу в этом и каким-то образом должен смириться с этим, верно? Однако она воспринимает это по-русски, возлагает все свои надежды на какое-то универсальное лекарство, которым является аяуаска. И теперь видит, что с этим происходит. Разрушение. В общем, это была интересная встреча. Хотя я и не очень хорошо ее знаю.
«Раскрыть то, что дает надежду на исцеление человеческого сообщества»
— В чем вы видите свое предназначение?
— Я не знаю, можно ли говорить о миссии в искусстве. Моя работа — писать картины. Но движущей силой, стоящей за написанием моих работ, стала миссия — раскрыть в картинах то, что исчезает. То, что дает надежду на какое-то исцеление человеческого сообщества. Со всеми вытекающими отсюда разочарованиями, парадоксами и нелепостями. Я думаю, что в некотором роде унаследовал это от своей матери. Она мне сказала: «Оставь детей здесь, в Чехии, я о них позабочусь. Следуй своему призванию — это твоя миссия. Мама как врач занималась ожогами, спасала жизни. И ее жизнь была полностью наполнена этим смыслом. Дети у нее появились только потому, что ее мать, наша бабушка, обещала нас вырастить.
Так оно и произошло, а позже мама мне сказала: «Отто, я хочу вернуть свой долг моей матери и присмотреть за твоими детьми, чтобы ты мог посвятить себя тому, что тебя влечет. Я могу соглашаться или не соглашаться с тем, что у тебя дети от индианки, но с этим ничего не поделаю. Однако я вижу, что это твоя миссия, так что действуй». Тем самым она мне помогла, потому что в противном случае, очевидно, я не смог бы выжить в двух полушариях Земли с тремя детьми от индианки. Это было бы экономически невозможно, поэтому мне в те годы пришлось опереться на эту поддержку.
Позже я обнаружил, что на самом деле мой способ промысла, если можно так выразиться — это ведь несколько противоречит миссии как таковой, как будто бы начал получаться. Этот круговорот начал вращаться. Точно так же, как в джунглях существует стихийный круговорот природы, так и я как бы объединился с этим круговоротом. То, что вдохновило меня в Перу, я воплотил в этих картинах или в некоторых артефактах.
— Где вы их продавали?
— Я возил их в Европу и Америку, за пределы Амазонии. Там я объяснял с помощью картин опасность того, что мир, который вдохновлял меня таким образом, может исчезнуть, что исчезнет то, ради чего я рисую. Конечно, я не могу сказать, что пишу лишь поэтому, что хочу это показать; я писал картины много лет назад и был художником еще до того, как уехал в Перу. Я ведь не начинал писать под влиянием аяуаски. Она лишь немного изменила мое восприятие. И эта миссия стала источником моего дохода. Я продал картины здесь и вернулся в Перу, чтобы вновь потратить деньги на жизнь там.
— Каково ваше отношение к деньгам?
— Я человек нескупой, скорее великодушный, когда дело касается финансов, поэтому там у меня вытянули все мои сбережения. Я всегда снова возвращался в Прагу на нуле, вновь мне приходилось что-то продавать и снова отправляться туда. Конечно, это снижало стоимость картин, другого выхода не было. У меня были дети, я должен был их кормить. Но такой способ позволил мне там выжить.
Это было очень тяжело. За последние тридцать лет туда приехало много людей, пытающихся как-то закрепиться в этом районе дождевых лесов Амазонии и заняться торговлей чем-то, что не было бы откровенной эксплуатацией леса, добычей нефти или наркоторговлей. И многие люди придумали богоугодные проекты, в которых они хотели бы работать, закрепиться. Но это не срабатывает. Изобрести альтернативу торговле просто невозможно. Потому что с экономической точки зрения им выгодно валить лес, им все равно, что будет потом. И когда человек хочет занять какую-то промежуточную нишу между торговлей и благотворительной деятельностью, это работает лишь какое-то время, если у вас есть на это средства, пока вы это субсидируете. В тот момент, когда это должно приносить реальный доход, такие альтернативные способы торговли не работают.
— Какими возможностями в джунглях вы в настоящее время располагаете с учетом того, что обзавелись там наконец собственной мастерской?
— Недавно у меня появились некие возможности на земельном участке, который еще надо довести до готовности. Там, недалеко от деревни Санта-Тересита, я недавно построил мастерскую, которая находится недалеко от города. Это уже не джунгли. Санта-Тереситу в 1950-х годах христианизовали швейцарские кальвинисты, то есть это племя Шипиво (также Шипибо) — христиане. Вернее, они делают вид, что являются христианами. Это идеальное и тихое место, чтобы разбить парк рядом со школой и в сотрудничестве с индейскими общинами попытаться немного рекультивировать лес. Создать там школу, развивающую те интересные виды декоративно-прикладного искусства, которые там используют, все эти естественные цвета и керамику. Над этим мы сейчас работаем. Я работаю в том ателье. Почти все картины, которые в Праге выставлены, были созданы в моей новой студии. Я решил, что буду рисовать весь год натуральными красками и посмотрю, как они проявят себя в том цикле периодов засухи и дождей, к которому я приобщился, чтобы объединиться с энергией здешней природы. Я думаю, что мне в какой-то степени это удалось.
Конечно, те картины, которые прошли здесь этот цикл, сильно изменили свой цвет. Вообще поселиться в таком неподходящем для живописи месте, как леса Амазонии, где нет ничего постоянного, тогда как все искусство создается с расчетом на вечность— по крайней мере, многие к этому стремятся, — может вызывать сомнения … Я пошел против этого и делаю нечто непостоянное. Но в то же время полотна продержатся еще какое-то время, а изменения являются частью концепции «оскал времени их настиг», — завершает свой рассказ Отто Плахт.
Выставка «Мимолетная вечность Амазонии» была продлена. Ее можно посетить до 16 марта в галерее KMOCH. Более подробная информация на сайте Galeriekmoch.cz
