«Это Навальный» глазами фотографа Евгения Фельдмана
Глядя на известные фотографии Алексея Навального, многие из которых стали, можно сказать, культовыми, не каждый сразу свяжет их с именем автора – Евгения Фельдмана. Он снимал его на протяжении нескольких лет, постоянно находясь поблизости, но не теряя своего журналистского суверенитета. Результатом стал вышедший недавно альбом «Это Навальный», который автор представил на ярмарке «Пражская книжная башня».
- Евгений, вы приехали на Пражскую книжную башню со своей книгой, которая у вас вышла недавно. Расскажите, пожалуйста, почему вы решили, что фотографии Алексея Навального должны быть объединены в альбом?
«С одной стороны, для меня, как для фотографа, это просто естественный способ рассказа истории. Это мой четвертый альбом, первый был про Майдан и войну на Донбассе, 10-11 лет назад уже. И так получилось, что и тогда я выпускал его сам, потому что в России в 2014 году уже было невозможно, конечно, выпустить такую книгу. И все, к кому я приходил, просто хохотали надо мной. Но поскольку я близок к панк-DIY-культуре, я взял и выпустил его сам с помощью краудфандинга. Собрал команду, собрал предзаказами деньги людей, которые тогда верили в меня. Сейчас мы сделали попроще, но опять этот альбом издал я сам. История Алексея Навального – это история единственного политика, который был в России – настоящего политика. Человека, который пытается разговаривать с людьми, а не с элитами и не судьям звонить. У меня очень много разнонаправленных таких чувств вокруг этой книги. С одной стороны, я чувствую итог титанического труда. Эту книгу я издал сам, уже живя в другой стране. Мне пришлось заново перепридумывать все процессы – от того, как платить НДС, до того, как найти типографию. Это первый раз, когда даже про тактильные ощущения мы не просто всерьез задумались, а еще и попытались сделать смысловую штуку. Обложка сделана из двух частей: есть обычная ламинированная бумага, на которой напечатана фотография, заголовок и так далее. А еще есть корешок, который сделан из ткани. И в нем выдавлен «слепым» теснением даже не до конца заметный текст – это слова писем Алексея. И когда вы эту книгу берете в руки, получается, что вы все время держите эту часть книги пальцами, и создается такая вот двойственность. И эта двойственность, она мне тоже важна. С другой стороны, это очень грустная книга. И мне горько, что Алексей ее не увидит. Мне горько, что я ему ее не покажу, пусть даже хотя бы в тюремной переписке. С третьей стороны, очень важное для меня чувство, что эта книга достойна его. Я горжусь каждым пикселем и, наверное, каждым граммом, как это про книжку-то сказать?»
«В каждой политической нации есть какое-то не очень большое количество людей, которые становятся основополагающими мифами этих наций. Роберт Кеннеди, Мартин Лютер Кинг, Нельсон Мандела – мы все знаем эти примеры. Люди, которые жертвуют собой, своим благополучием, комфортом, здоровьем, жизнью для того, чтобы их нация, их государство, их страна были свободными. Алексей, конечно, теперь стоит в этом ряду. Это очень странное ощущение, когда хорошо знакомый тебе человек, человек, который троллил тебя в поездках и так далее, вдруг становится мифом. Еще в какой-то степени при жизни, после отравления. Когда мы начали тюремную переписку, для меня это было тоже такой точкой «нащупывания» – тот же ли это человек, с которым я не так давно проводил много времени вместе, общался, фотографировал его. Для каждого мифа, не в смысле, что это вранье, но вот что-то такое основополагающее, метафизическое, нужны какие-то сосуды, что-то, в чем передаются компоненты этой истории. Мне кажется, эта книга получилась такой. И я даже с некоторым удивлением это говорю, потому что, - ну, понятно, - я годами складывал эти фотографии, годами представлял себе эту книгу, годами думал, какой она может быть, представлял ее себе в уме. И чем ближе к релизу, конечно, тем точнее. А потом она вдруг оказывается готовой. А теперь она еще вдруг оказывается в руках у людей, которые ее покупают, уносят, листают, присылают фотографии какие-то, рассказывают о впечатлениях. И ты как бы ее отпускаешь, но вдруг понимаешь, что получилось действительно что-то большее, чем ты мог себе представить, что-то более точное, многогранное, сложное, даже, может быть, умное. Я в одну из первых ночей, когда она приехала из типографии, сумел как-то абстрагироваться и дома ее полистать, глядя свежим взглядом. И там были моменты, когда я ее листал и просто вздрагивал или ахал в голос от каких-то решений, которые у нас были. У нас там, например, тройной финал довольно сильный. Мне очень важно, что она получилась такой достойной».
- А как вообще получилось, что вы стали фотографом Алексея Навального? Правильно вас так называть?
«Наверное, не совсем. В том смысле, что «фотограф Алексея Навального», наверное, подразумевает какое-то подчиненное отношение. А мне все-таки всегда, как журналисту, было очень важно сохранять нейтральность и независимость. И, собственно, ключевая, наверное, часть книги и самая известная фотография – это 2016 год, когда Навальный выдвигался в президенты. В 2012 году была специальная публичная договоренность, которую я придумал и предложил только потому, что я понял, что я не могу работать иначе. О том, что, с одной стороны, его штаб оплачивает мою работу, потому что невозможно было бы ездить по всей стране с ним, даже чисто технически, и дело не только в деньгах. А с другой – Навальный публично гарантирует, что не ограничивает мой доступ и не видит фотографии до публикации. Я не уверен, что есть другой политик на свете, когда-либо соглашавшийся на похожие условия, на такую потерю независимости. Вернее, потерю контроля над человеком, который, по сути, так или иначе, все время работает рядом со штабом. Но мне всегда было очень важно сохранять журналистскую нейтральность, дистанцию, и Алексей это уважал. Наверное, это то, за что я Алексея уважаю, может быть, сильнее всего при всем остальном его героизме. Даже будучи еще очень молодым журналистом, я все равно чувствовал от Алексея доверие, даже при том, что он довольно часто ругал то, что я снимаю. Но, тем не менее, продолжал давать доступ и в 2012-м, и в 2013-м году, и в 2015-м, и тем более, в 2017-м во время президентской кампании, и после – тоже».
«Долгое время я был фотографом, который чувствовал вакуум вокруг Алексея, чувствовал, что его недостаточно снимают, потому что государственные медиа это не делают, независимые медиа не могут себе позволить ту интенсивность работы, которая мне казалась необходимой, относительно такой важной истории, какой Алексей и его работа, безусловно, являлись, и что я уже года с 2013-го точно чувствовал. Но были и последние годы, когда я эмигрировал, в том числе из-за уголовных дел против всех, кто с Алексеем как-то связан, мы переписывались, и это, конечно, была уже дружба и дружеские отношения. Они не влияют, мне кажется, на мою журналистскую оптику, потому что все-таки фотография даже чисто технологически подразумевает немножко дистанцию и отстранение, потому что ты должен быть незаметным, стоять в углу, не влиять на то, что снимают. А дальше эти фотографии уже получились, и все – их уже не сделать более лестными. И даже собирая эту книгу, я не задумывался о том, что вот эти фотографии Алексею нравятся, а эти нет».
- Да, там есть фотография, например, как он ест «Доширак». Вряд ли бы он ее рассмотрел, как лестную.
«Вот это не знаю. Мы, кстати, ее никогда с ним не обсуждали, но я ее снял как раз исключительно потому, что я никак не зависел от его штаба, и мне в голову не приходило думать о том, как политически эта фотография будет выглядеть. А потом она вдруг стала огромным мемом. И штаб-то в итоге ее использовал, хотя я, когда она так разошлась, даже пришел к ним с опаской и спросил: «Вам ок, или вы беситесь?» Они сказали, что ок. Думаю, тут у них тоже какие-то уже свои политические конструкты включились. Может быть, если бы она разошлась не органически, не стала бы мемом, а, например, разошлась бы как темник властей, то, может быть, она бы и не понравилась. Про темник властей моя любимая история, кстати. Осенью 2017 года, когда Навальный ездил по стране с митингами, всякие кремлевские блогеры и медиа очень полюбили использовать мои фотографии как аргумент, что Навального нечестно снимают, что я специально стою на сцене за его спиной и выбираю такой ракурс, чтобы толпы выглядели больше. На самом же деле на митинги ходят только 15 школьников и все такое. Но поскольку я-то свою работу делал честно, а они ленились, то разоблачали они обычно меня моими же фотографиями. То есть они публиковали какой-то один мой снимок, говорили, вот смотрите, какой позор, то есть за спиной снимают, врут. А вот снимок, который показывает настоящий масштаб, снятый там с какого-нибудь соседнего здания-свечки 15-этажного. А это тоже был мой снимок, вышедший в той же публикации рядом. Но как-то их это не смущало».
- Как вы вообще стали снимать репортажные фотографии политических событий? Почему вас это заинтересовало?
«Это идиотская история, с которой я начинаю свою книгу «Мечтатели против космонавтов». Потому что, вообще-то, я всегда был очень политически заинтересованным подростком, и вся семья моя такая была. Я всегда очень внимательно следил за политикой, и даже не подростком, а ребенком читал газеты, которые родители выписывали. Но когда я уже стал подростком, или 16-17-летним, я занимался активизмом в России. На очередной акции избили людей, и на следующую такую же акцию я пошел митинговать – с камерой в руках, но митинговать. И на следующую потом, и на следующую, и на следующую. Но одновременно с этим я довольно много уже занимался фотографией, хотя не учился этому, а учился на Психфаке. Снимал я рок-концерты и футбольные матчи моего любимого московского «Спартака». Чтобы снимать футбольные матчи, нужно оказываться у бровки и быть аккредитованным журналистом, а я снимал с трибуны на огромной сцене Лужников, откуда ничего вообще не было видно. Камеру на концерты я проносил тайком, аккредитации у меня тоже не было. Охрана в московских клубах почему-то, - я до сих пор не до конца понимаю почему, - но ужасно это не любила. И если ты приносил хоть сколько-то большую камеру, а не мыльницу на концерт, то тебя в лучшем случае утаскивала с этого концерта охранники, когда камеру замечали, а в худшем – били, что со мной тоже несколько раз происходило. И где-то как раз в 2010 году, как раз когда я начал ходить на митинги, я понял, что я так больше не могу, мне хочется снимать, и невозможно это делать без аккредитации. А кто дает аккредитации? Кто обладатель этого священного ресурса? Журналисты. И через всякие митинговые активистские знакомства я вышел на редакторов «Новой газеты» с мыслью, что, может быть, эти люди, - им же не нужно никого на «Спартак» отправлять и на рок-концерты подпольных панк-групп, - может, они будут мне выписывать аккредитации, я буду это снимать, может, даже буду что-то им отдавать. Думал я про это не как про профессию, не как про какое-то серьезное занятие, я просто хотел снимать».
«А потом как-то я невероятно быстро втянулся, буквально за неделю. Был второй приговор Ходорковскому, и у меня тогда была аккредитация на российскую хоккейную лигу. Это от Sports.ru, на которой были прям шайба, клюшка, все дела. Тогда всю улицу перегородили, на суд никого не пускали, кроме журналистов. Но почему-то меня по этой хоккейной аккредитации пустили. И я вдруг оказался в трех метрах от «аквариума», где выносят приговор по самому главному делу даже не года, наверное, а нескольких лет. Я своими ушами услышал, как судья говорит, что ЮКОС скрывал отчетность от инвесторов путем публикаций на сайте на английском языке. В общем, это было довольно впечатляющим опытом. И буквально на следующей же неделе был еще очередной большой митинг, который разогнали. Тогда Немцову дали 15 суток, издевались над ним во время суда, у изолятора были протесты, и одиночные пикеты впервые разгоняли, потому что рядом вставали «нашисты» с плакатами, делая это не одиночным пикетом. Это были новогодние праздники в «Новой газете», в которой у меня уже появились какие-то контакты, в Москве никого не осталось, с камерой, по крайней мере. А я остался, и я это снимал, и как-то вдруг оказалось, что классно, когда весь сайт медиа в твоих фотографиях. Я от газеты какие-то первые заказы и деньги стал получать месяц на четвертый работы, а до этого как-то чисто на энтузиазме. Но это был такой рок-н-ролл. И надо сказать, что книга, альбом, она в каком-то смысле так же сейчас воспринимается. Почти все эти события в моменте выглядели, конечно, очень стремно. Вот обыск у Навального. Вот процесс по уголовному делу, Алексея и невинного Петра Офицерова уводят на ручниках. Вот какой-нибудь большой митинг разгоняют. Вот мешают регистрации кандидатов на выборах. Все, в общем, было очень большой драмой в моменте. Но теперь на фоне чудовищной войны, на фоне чудовищной новой волны репрессий в России, вдруг эта история выглядит историей про время, когда была надежда, когда был политик, когда была возможность разговаривать, когда была возможность поехать в город Шарью в Костромской области, собрать бабушек на стульях, и рассказывать им про коррупцию Путина».
- Да, как сегодня говорят, это были времена, когда Pussy Riot дали всего два года…
«Да-да, конечно. И удивительно, как это меняется. Мне, с одной стороны, кажется, что этот сдвиг немножко неправильный, в том смысле, что он как будто немножко обесценивает, например, то, что прошел Петр Офицеров, отец четырех детей, которого вынуждали дать показания на Навального. Он их не дал, и ненадолго, но оказался в тюрьме, думая, что упал туда на четыре года – абсолютно ни за что. С другой стороны, этот парадокс, конечно, невозможно отрицать, и, действительно, эта история сейчас выглядит иначе, чем выглядела тогда».
- А вы чувствуете себя в безопасности, живя за границей?
«И да, и нет. Я в целом легализован. У меня хорошие длинные документы, за которые я благодарен Латвии. С другой стороны, в целом понятно, что и Латвия, да и Чехия, и Германия, да и США – это все страны, куда легко могут проникнуть какие-нибудь люди с новичком. Откуда тебя, - если что-то пойдет не так, - теоретически могут и депортировать, наверное. Я, наверное, чуть-чуть слишком известен, чтобы нести этот риск так же, как его несет огромное количество других россиян. Мы постоянно видим все эти истории, в первую очередь, про ЛГБТ-людей и про суициды, например, в лагерях беженцев. Среди моих друзей и коллег есть много людей, которые проходят через, понятно, ничтожные в масштабах того, через что проходят, например, украинцы, но все-таки через тяжелые проблемы. С другой стороны, чтобы защититься от этих рисков, чтобы гарантированно никто тебе трусы новичком не намазал, нужно предпринимать такое количество усилий и тратить такое количество ресурсов, которых у меня, во-первых, нет. С другой стороны, все-таки кажется, что я не настолько интересен властям. Поэтому со временем привыкаешь относиться к этому как к погоде. А в Латвии погода нестабильная – море рядом».
- В завершение, что называется, бонусом, спрошу у вас, хотя, наверняка, не будет однозначного ответа на этот вопрос: у вас есть любимая фотография Алексея Навального? Ваша.
«Да, безусловно. Я знаю, что публика эту фотографию «не купила». В том смысле, я много лет пытался эту фотографию сделать такой The-фотографией, как бы обложкой моих проектов про него. И я понимаю, что она не стала какой-то суперизвестной, к сожалению. Это фотография на Байкале – портрет, снятый рано утром 4 ноября. Мы прилетели, у Алексея вечером был митинг, он попросил из Иркутска отвезти его на Байкал посмотреть, и местный штаб это сделал. Мы приехали, он там рыбу поел, еще что-то. По мосткам походил, по пляжу. И у меня есть такая фотография, где он в профиль с поднятым воротом пальто. Я, в принципе, очень люблю поднятые ворота пальто. Там Алексей классно выглядит, с одной стороны. С другой стороны, поскольку это снято утром, он при этом, при всей презентабельности позы, - а это, конечно, абсолютно документальная фотография, я его никак не ставил ни на эту фотографию, ни на какую другую, - там нет никакого позирования. Но он там одновременно очень презентабельный и немножко, может быть, пафосный. А с другой стороны, взъерошенный, потому что это раннее утро, рассвет, ночной самолет. И вот этот контраст, это то, что я искал. Такая легкая, может быть, ирония. Чуть-чуть – не подтрунивание, но вот не слишком серьезное отношение к герою, который при этом на твоих глазах делает довольно героические вещи. Но если говорить про них вот так вот пафосно, как бы без этой иронии, то получается какая-то плоская агитка. А за счет таких вот ноток этой иронии, мне кажется, как раз и получается честная, очень точная журналистика».
«Навальный, на самом деле, сам не относился к себе так всерьез. У нас в тюремной переписке, например, как раз осенью 2023 года, за несколько месяцев перед тем, как его убили, был такой фрагмент, когда его постоянно держали в ШИЗО; уже мешали встречаться с адвокатами, но еще держали во Владимирской колонии. И я ему как-то так в проброс, кажется, написал, что вот я тебе пишу, и уж не знаю, может, там тебя когда-то отрубят от писем, и ты не сможешь больше писать, и непонятно, какое письмо станет последним. Не имея в виду, что его убьют, а имея в виду именно техническую связь. Тогда казалось, что это главная история, что вот его просто отрубают от контактов с внешним миром. И он мне как-то ответил в духе, что, мол, не вижу почему-то на твоем письме капель слез. Но имей в виду, что если вдруг окажется, что письмо последнее, то ты его продай задорого на eBay, а потом еще одно, и еще одно, и еще одно. Ну вот он действительно таким был, и, мне кажется, совершенно в этом не рисовался. Возможно, это незаметно широкой публике, но мне кажется, что эта легкая вежливая ирония, уважительная, тоже, наверное, делает эту историю более точной».
Полную версию интервью с Евгением Фельдманом слушайте в аудиоформате.
