«Гавел уже тогда всё понял про Россию»
«У России есть одна проблема: у нее нет полной ясности, где она начинается, а где кончается. А размытые границы часто становились причиной войн», – сказал в 2007 году Вацлав Гавел в Москве в интервью российскому журналисту Виталию Ярошевскому.
Впервые Виталий Ярошевский, тогда корреспондент ТАСС в Чехословакии, увидел Гавела на Вацлавской площади Праги в разгар «бархатной» революции, а позже взял у него интервью уже как у лидера свободной страны, только что сбросившей иго коммунистического режима.
Radio Prague International Виталий Ярошевский рассказывает о своих встречах с Вацлавом Гавелом, 90-летие которого Чехия отметила 5 октября.
Когда Вацлав Гавел умер, вы сказали, что ушедший президент «остается представителем весьма тонкой прослойки общества, которой всегда казалось, что достаточно объяснить людям разницу между добром и злом, ненавистью и любовью, как всё сразу встанет на свои места». Вы были одним из первых россиян, кто услышал имя Вацлава Гавела, и, наверное, первым, кто взял у него интервью для русскоязычной аудитории.
Сразу оговорюсь, я был одним из первых. Прочитать что-то о Гавеле тогда было негде – он сидел в тюрьме, но не слышать о нем было невозможно. Его выпустили буквально накануне «бархатной» революции, и он в ней самым активным образом участвовал. Я знал, что Гавел – организатор «Хартии-77», один из знаменитых чехословацких диссидентов, так что у меня уже было представление об этой личности.
А первый раз воочию я его увидел и услышал на Вацлавской площади 21 ноября [1989 года]. В тот день там собрались двести тысяч пражан – огромная демонстрация. Вацлав Гавел выступил очень кратко, так что я даже почувствовал некоторое разочарование. Организаторы акции протеста стояли тогда на балконе издательства «Мелантрих» на Вацлавской площади. Гавел сказал: «Я не оратор, не политик, я писатель. Буду краток. Более того, нам могут отключить электричество». Он, кстати, потом не единожды повторял, уже будучи президентом, что не политик, а писатель. В общем, тогда он сообщил главное: власти пошли на переговоры с оппозицией, оппозиция будет добиваться выполнения своих требований.
«Гавел говорил, что в политике, в государстве, в стране, в обществе нельзя делать ставку на одного человека. Это грозит неминуемой бедой»
Встречали Гавела с невероятным ликованием. Я тогда еще подумал, что он для чехов и словаков – «второй после Бога». А он совершенно сознательно, можно сказать, играл на понижение. Не единожды людям, которые его окружали и буквально на него молились, он повторял, что в политике, в государстве, в стране, в обществе нельзя делать ставку на одного человека. Это грозит неминуемой бедой.
Потом я целый год добивался с Гавелом интервью. Позже узнал, что он не хотел его давать корреспонденту ТАСС. И не столько он, сколько его окружение, поскольку в августе 1968 года наши так называемые специальные корреспонденты, которые приехали из Москвы освещать вторжение Чехословакию, так там накуролесили, что чехословацкое руководство едва ли не на уровне Гусака попросило Москву не отправлять под крышу ТАСС корреспондентов «двойного назначения». И за десять лет, что я работал в Праге, их и не было, – были журналисты. Тем не менее, такая историческая память еще сохранялась...
Через год ожидания меня в Чехословакии аккредитовал главный редактор еженедельника «Московские новости» Егор Яковлев, один из самых известных советских и российских журналистов. В Советском Союзе уже бушевала перестройка же, и этот еженедельник был одним из ее флагманов. Там опубликовали письмо за подписью советских интеллектуалов в поддержку «бархатной» революции и перемен в Чехословакии. Об этом еженедельнике в Праге знали и после этого меня допустили к интервью.
Вы вспоминали, что Гавел пригласил вас не в Пражский Град, а прямо в свою квартиру.
Он меня никуда не приглашал – за мной прислали автомобиль. Причем это были «жигули», и на них в сопровождении двух-трех человек меня и повезли. Но не в Пражский Град, который, кстати, был в двух шагах от отделения ТАСС, а в квартиру Гавела на набережной Влтавы.
«Перед интервью меня даже по карманам не похлопали»
Чтобы улучшить условия работы президента страны, государство выкупило квартиру этажом ниже той, которую занимали Вацлав и Ольга Гавелы. Там сделали нечто вроде офиса президента, и там же располагалась охрана. Я был уверен, что меня там проверят, «просветят рентгеном». С собой я взял папку, в которой лежал диктофон, блокнот и шариковые ручки – «джентльменский набор» для интервью. Но никто меня там даже по карманам не похлопал. Мы поднялись этажом выше, завели в полутемную комнату – она была освещена таким сдержанным светом. Там за журнальным столиком сидел президент Чехословакии Вацлав Гавел. По левую руку от него – помощник, который тоже готовился к этому интервью. А по углам – два внушительного вида охранника. Может, их было и больше.
Гавил поднялся навстречу, протянул руку, мы поздоровались. И вдруг он говорит охранникам: «Я прошу покинуть помещение». Затем он и помощнику говорит: «Вы тоже оставьте нас наедине». Вышел и удивленный помощник. Мне тогда пришла такая безмная мысль: ведь я же мог на Вацлава Гавела напасть, никто же не проверил, что у меня в папке – серная кислота, пистолет, нож, всё что угодно... Потом морок рассеялся, и мы начали говорить о сущем.
Вы знаете чешский язык, то есть общались с президентом по-чешски. У Гавела был довольно сложный язык: сложно структурированный, трудный для перевода. Как вы воспринимали его речь?
Мне его речь сложной не показалось. Я слушал Гавела очень внимательно, и он был максимально логичен в своих ответах, что меня, конечно, полностью устраивало, потому что это было легче расшифровывать и воспроизводить. Я всё уловил и действительно получил удовольствие от общения с этим человеком, потому что говорил он глубоко, так, как когда человек сдерживает эмоции, но от этого эффект еще усиливается. Вот я это запомнил в разговоре с Гавелом.
А эмоции у него были?
Да, конечно, эмоции были. Например, я его спросил, что бы он хотел оставить в своем диссидентском прошлом. Он, не поверите, сказал: «Я должен избавиться от революционных привычек». Я спрашивал, совместима ли политика и нравственность, и он очень интересно, глубоко отвечал.
А вы спрашивали о выстраивании отношений с тогда ещё Советским Союзом?
Разумеется. В целом Гавел, с уважением относился к Горбачеву. Я не могу сказать, что он его любил – да это и не требовалось, но относился несомненно с уважением. Они встречались, он с респектом относился к позиции Горбачева, которую тот занял в отношении «бархатной» революции. В разгар стояния людей на Вацлавской площади вдруг появился слух, что танки Центральной группы советских войск, стоявших тогда Чехословакии, идут на Прагу, чтобы подавить восстание. Спустя годы известный диссидент, соратник Гавела Ян Урбан мне рассказывал, что об этом узнали организаторы этих митингов и позвонили в советское посольство. Ответил дежурный дипломат. И Урбан ему объяснил, что готовится провокация, и организаторы этих выступлений никакого отношения к этой провокации не имеют. На это дежурный дипломат ответил: «Мы доведем до сведения Москвы». Через два-три часа у Яна Урбана раздался звонок, ему сообщили, что отдан приказ войскам оставаться в казармах. Организаторы были уверены, что этот приказ отдавал верховный главнокомандующий, то есть Михаил Горбачев, чем он, конечно, завоевал невероятное уважение и популярность.
Завершив интервью, я спросил Гавела, через кого передать текст на авторизацию. А он вдруг спросил: «Вы профессионал?» Я кивнул: «Да, я профессиональный журналист». А он говорит: «Ну, вы же отвечаете за то, что мои слова будут воспроизведены точно». Я ответил, что, конечно, отвечаю. Это был редчайший случай, когда государственный деятель такого уровня не просит интервью на авторизацию. То есть он отвечал за все, что сказал. А интервью было большое – «Московские новости» опубликовали целую полосу.
Какое внешнее впечатление Гавел на вас произвел? Его рост, манера держаться, говорить, каким он был при близком общении?
Вообще-то, неблагодарное дело мужчине оценивать мужчину... Могу сказать, что он произвел очень хорошее впечатление. Он надел на интервью свитер – как мне потом объяснили, он любил свитера и не любил костюмы. Рост? Мой рост – 183 сантиметра, он был ниже, но это никак не влияло на общее впечатление. Во время интервью Гавел курил, но я спокойно переношу табачный дым, хоть сам и не курю. У него, как мне показалось, были изящные манеры, он сдержанно жестикулировал, хотя говорил о вещах, которые нуждаются в некоторой жестикуляции.
Я помню день инаугурации – последний день 1989 года. По Владиславскому залу мимо почетного караула на подиум движется избранный президент – я не был зале, но смотрел церемонию по телевизору. Естественно, звучит торжественная музыка, прямая трансляция, Гавел идет к открытой Конституции, чтобы принести присягу. И тут все обращают внимание, что у него жутко короткие брюки, такие, знаете, до середины икроножной мышцы. Потом все сбились с ног, выясняя, что, собственно, произошло. Костюм сидел безупречно, а брюки были короткие. В итоге кто-то добрался до портного, который шил Гавелу костюм и по стечению обстоятельств сидел с ним раньше в тюрьме. По-моему, этого портного расспросил Михаил Жантовский. И тот рассказал очень любопытную историю: когда зеки стоят перед начальством, и начальство приказывает привести себя в порядок, то первым делом они подтягивают штаны. Вообще в Гавиле было много «человечины».
И с тех пор в Чехии в память о Гавеле проводят День подвернутых брюк... Сколько всего интервью вы взяли у Вацлава Гавела?
Я вам отвечу точно. Три: одно в Праге, одно в Москве, очное, и одно из Москвы онлайн, когда я сформулировал вопросы, отправил их Гавелу, и он на них ответил. Ответил очень хорошо и подробно.
При каких обстоятельствах вы брали очное интервью в Москве? Где это происходило? И какой был главный посыл того, что он тогда, в 2007 году, говорил?
Уже не будучи президентом, он приехал в Сахаровский центр. Мы успели к нему пробиться, потому что он, естественно, давал пресс-конференцию, но я договорился, чтобы он ответил на мои вопросы. Тогда он говорил о том, что Россия должна определиться и понять, где она начинается и где заканчивается. Должна наладить добрососедские отношения с государствами, которые с ней граничат, и не только с ними. Вот это был основной посыл.
Я потом старался собирать материалы о Гавеле и нашел отчеты о его выступлении на большой встрече 2001 года государств Центральной и Восточной Европе в Братиславе. Тогда президент ФРГ Йоханнес Рау назвал Гавела «ментором Европы». В тот момент Вацлав Гавел начал говорить о том, что России надо понять – ее окружают не враги, и ей просто нужно с этими соседями налаживать отношения. Он говорил о том, что Россия тогда уже обеспокоена существованием НАТО. Однако с Россией не нужно заигрывать, потому что она – полноценный партнер.
Я процитирую: «Мне кажется, перед Россией постоянно встает вопрос, где она, собственно, начинается и где кончается, что ей еще принадлежит, а что уже не принадлежит. Где она может использовать свое решающее влияние, а где его уже использовать не может. В отличие от многих западных политиков, которые ведут себя подобострастно и неискренне по отношению к России, стремясь при этом к миру и дружбе с ней, я думаю, что как раз ради укрепления дружбы нужно, наоборот, общаться с Россией как равный с равным, говорить ей правду в глаза. Я глубоко убежден, что Россия не заслуживает того, чтобы с ней общались как с ребенком, требующим удовлетворения его капризов, даже если они опасны для самого ребенка...» Спустя годы он это повторил во время нашего интервью.
Последняя публикация Гавела на русском языке вышла в 2011 году, незадолго до его смерти. Там он написал, что российское общество ведет борьбу с самой жестокой из всех известных форм посткоммунизма. Вот эта статья по своему настроению и посылу, она, по-моему, гораздо трагичнее, чем его предыдущие публикации, связанные с Россией. Он начал о чем-то догадываться?
Не начал догадываться, он догадался. К 2011 году он понял, что происходит в России. Поэтому эта публикация вызвана его прозорливым отношением к происходившему тогда в России. 2011 год – это Болотная площадь, массовые вступления.
Он видел в этом надежду? Какой-то рассвет российской «бархатной» революции, аналогию с 1989 годом?
Если исходить из последней его прижизненной публикации в российской печати, то мне не показалось, что он видел в перспективе перерастания происходящих событий в какое-то подобие «бархатной» революции. Мне показалось, что он такого не предполагал.
То есть он утратил надежду?
Можно и так сказать.
В публикации 2011 года Гавел пишет: «Я уверен, что необходимо, в первую очередь, убедить граждан России в том, что режим, который преподносится им под видом демократии, никакой демократией не является. Этот режим отмечен лишь некоторыми – крайне формальными – приметами демократии». Раз он это писал, то верил, что гражданам России можно это объяснить?
Мне кажется, что это скорее было откликом на происходящее событие. Гавел – глубокий мыслитель, и он очень четко формулировал то, что простому смертному и в голову не могло прийти. Наверное, какие-то надежды в нем жили. Хотя, в связи с нами – не думаю. Но он не мог этого не сказать, потому что, как известно, надежда умирает последней.
В марте 2012 года, уже после кончины Вацлава Гавела, в московском ТЮЗе состоялся вечер его памяти, в котором вы участвовали. Что из его наследия вы тогда хотели передать российскому обществу?
Примерно на тот же вопрос он ответил журналистам чешского журнала «Респект». Они его спросили, что должны делать люди, чтобы не потерять свободу. Тогда Гавел ответил: «Важно не испытывать страх, уметь противостоять превосходящей силе, если мы уверены, что правда на нашей стороне. Быть готовыми к самопожертвованию, не терять гордости, которая не имеет ничего общего с высокомерием и спесью. И воспитывать в себе то, что я называю личной ответственностью каждого за весь мир».
Полностью интервью с Виталием Ярошевским слушайте в аудиозаписи.
Связанный
-
90 лет со дня рождения Вацлава Гавела
5 октября Чехия отметила 90-летие Вацлава Гавела – последнего президента Чехословакии, первого главы Чешской Республики и признанного во всем мире морального авторитета.





