Языковые эксперименты и новый роман Динары Расулевой «Травмагочи»
Возвращение к родному татарскому языку, переживание собственной трагедии через литературу, феминистическое письмо – такие темы затрагивает в своем творчестве поэтесса и писательница Динара Расулева, которая на выставке-ярмарке нового тамиздата «Пражская книжная башня» представила свой новый роман «Травмагочи».
- Динара, вы приехали из Берлина на вторую ярмарку «Пражская книжная башня». Расскажите, пожалуйста, с чем вы приехали на этот раз, и что для вас значит участие в этом мероприятии?
«Я приехала презентовать свою книжку, свой первый роман «Травмагочи» и, в принципе, рассказать о своих литературных проектах. Также у меня вчера из печати вышла поэтическая мультилингвальная книга Lostlingual, по моему проекту, который я веду с 2022 года. И еще почитать стихи.
- А Lostlingual, о чем это?
«Lostlingual – это название моего проекта по аналогии с bilingual, потому что я всегда думала, что я билингвальна. У меня было с детства два языка – родной татарский и русский как второй язык основной. Оба я знала одинаково, но из-за того, что я росла в Казани… А в Казани, как во всех больших городах, большинство школ, 99%, и все университеты, кроме некоторых факультетов, до недавнего времени, когда их тоже закрыли, - они все на русском языке. И, соответственно, когда я пошла в школу, то постепенно русский стал замещать и занимать все больше времени, и татарский, мой родной язык, начал теряться. И когда я начала писать как поэтесса, писательница, с детства, это все было на русском. Но я даже не задумывалась, на каком языке писать, потому что русский был основным языком коммуникации с подругами, а татарский был языком семьи, запертым именно вот в этом пространстве, и оказался таким образом частично забыт, остался на базовом уровне, на шестилетнем. И поэтому Lostlingual, так как один из этих языков утерян».
«И вот с 2022-го года я начала задумываться о том, как он был утерян, почему, и почему, собственно, я не писала на своем родном языке, не задумывалась об этом. Был ли у меня стыд, который препятствовал этому, и могу ли я вообще писать на родном? Мне казалось, что я не могу, потому что он очень бытовой, но так как я на тот момент уже очень много занималась поэзией, и в том числе экспериментальной поэзией, то я решила именно с помощью экспериментальной поэзии вводить, возвращать татарский язык в мое письмо. И на самом деле, экспериментальная поэзия, она не требует идеального знания языка. Можно написать стихотворение, используя одно слово, можно вообще без слов, можно миксовать языки, можно использовать визуальные, звуковые элементы. И таким образом я начала потихоньку из себя вытягивать воспоминания языка. И должна вам сказать, что этот эксперимент дал очень интересные результаты. Если первые мои тексты буквально имели 2-3 слова на татарском, то если посмотреть мои тексты уже 2024 года, то это довольно большие поэтические тексты, где 99% или 100% на татарском, о чем я не могла даже помыслить, когда я начинала этот проект».
- А насколько татарский язык и то, что вы пишете на татарском, сейчас востребовано?
«Смотря как, кем и где. После того, как я эмигрировала из Казани в Берлин в конце 2014-го, начале 2015 года в Казани началось возрождение и повышенный интерес к татарскому языку в популярной культуре. Когда я жила в Казани, такого еще было очень мало. Это началось в основном через музыку, через кухню, через какие-то магазины дизайнерской одежды, основанные на татарской культуре. Но я уже была далеко и не была внутри всего этого. Плюс после 2022 года, в принципе, многие люди, которые всегда писали, говорили на русском, но имеют другие родные языки, - в основном это коренные народы, - они начали больше задумываться о том, насколько их языки были русифицированы, о том, был ли это стыд, который прививался российской пропагандой, который, собственно, препятствовал тому, чтобы больше говорить на родном, а не на русском. И сейчас довольно много молодых людей, - вот мне, например, 37 лет, - но среди моих знакомых, татарских активистов, очень много людей на 10-15 лет младше меня, которые сейчас активно учат татарский, несмотря на то, что в детстве у них не было такого, как у меня, введения в язык, то есть в семье они, например, больше говорили на русском, но сейчас они, из-за того, что они татары, татарки, им хочется выучить язык».
«То есть интерес есть, но я бы сказала, это больше узкие комьюнити. Для меня важно, чтобы мой проект, моя книга стала также популяризацией татарского языка и вообще знания о том, что существуют коренные языки на территории России помимо русского. И это не славянские языки, а, например, тюркские, что, предположим, литература России – это не только русская литература. Это то, о чем весь мир не знает; это то, что, мне кажется, одна из вещей, которая препятствует развитию этих языков, помимо русификации и русской пропаганды; это то, что в мире, для мира они невидимы, и они непереводимы. Сейчас моя книга Lostlingual с переводом на английский и с комментарием на английском языке обращена к публике, которая говорит на английском, и это огромное количество людей, потому что английский тоже колониальный язык, как и русский. Моим эссе Lostlingual, которое также входит в эту книгу, заинтересовались несколько стран, оно переведено на шведский, на немецкий, и в будущем будет переведено на датский. В шведской и норвежской газете вышли интервью про мой проект Lostlingual и про лаборатории, которые я веду на основе этого проекта, там, где мы все вместе с людьми, с разными утерянными языками пишем, пытаемся возвращать эти языки в письмо, поэтому мне кажется, что в каком-то смысле эта популяризация работает, чтобы мир узнал, что на территории России существует не только русский язык».
- Вы сейчас упомянули, что люди также пишут на других утраченных языках, а какие среди них?
«Как я уже говорила, это в основном языки коренных народов, например, саха-якутский, бурятский, удмуртский, башкирский, чувашский и другие. И при том, очень интересно, что ко мне ходят люди очень разных поколений, очень молодые, люди моего возраста, люди старше, и люди из разных поколений и с разных территорий. У них разные родные языки, совершенно разные отношения с этими языками. То есть не у всех есть, как у меня, какой-то привитый государством, обществом стыд за язык. У кого-то, например, язык был всегда частью жизни, и они гораздо лучше меня говорят на нем, но, например, они никогда не писали на нем. Кто-то вообще не знает язык и пытается через экспериментальную поэзию вместе со мной, с нами его возвращать и как-то начинать учить. Есть еще интересная разбивка не только по поколениям, но, как я уже говорила в начале, из-за того, что я росла в большом городе, у нас была такая повсеместная русификация. Люди, которым повезло родиться в маленьких городах и особенно деревнях, испытали большее погружение в родные языки, например, в татарских деревнях в школах учат на татарском языке. Но если люди хотят учиться в университетах, им все равно приходится ехать в большие города и там все равно учиться на русском».
- В Прагу вы привезли роман «Травмагочи». Вы сказали, что это ваш первый роман. Связан ли он как-то с последними событиями?
«Роман «Травмагочи» скорее связан со старыми событиями. Это для меня книга, которую я писала, можно сказать, последние 10 лет. Но когда я говорю «писала», я не имею в виду, что я последние 10 лет сидела и набирала этот текст. Но, скорее, девять из этих лет были подготовкой в разных фазах. Этот текст посвящен довольно трагичным событиям в моей жизни, которые всю мою жизнь поменяли, и после которых я эмигрировала. Это не будет спойлер, но сразу скажу, что это потеря моей семьи. Моя семья погибла довольно скоропостижно в один год. Три члена моей семьи – близкие, с которыми я прожила всю жизнь. И много лет после этого я не могла к этой теме подступиться в своем творчестве, в поэзии. Довольно тяжело было. Я ходила на терапию, прорабатывала. Но я всегда знала, что я хочу про это написать. Когда я столкнулась с этим, мне очень хотелось найти людей, которые пережили подобное, чтобы с ними разделить эту боль, утрату, эту тяжесть. Но я не могла найти людей, которые подобное пережили. Поэтому я хотела про это написать, чтобы те, кто пережил подобное, мог найти в моей книге это утешение. Несколько лет я не могла вообще об этом писать. Потом я подумала, что попробую написать, но на другом языке, чтобы создать дистанцию с событиями, и я написала на английском неопубликованный роман. Это совершенно другой роман, чем «Травмагочи», но он, так скажем, был репетицией, черновиком. И когда я написала его, мне уже стало легче подступиться к роману на других языках, которые ближе к событиям – это русский и татарский».
«И, собственно, «Травмагочи» – это двуязычный роман. Но из-за того, что татарский все же, как я говорила, у меня в какой-то степени утерян, то в большинстве своем «Травмагочи» написан на русском, но татарский присутствует в какой-то мере. В основном – именно через связь с родными, с семьей, которые со мной говорили на татарском, как их прямая речь. И, да, «Травмагочи» – это роман наполовину магический реализм, который происходит в таком параллельном Берлине, где совершенно сумасшедшие всякие вещи и существа, которые окружают героиню. Одновременно она пытается вспомнить свое прошлое, которое было полностью стерто из-за того, что ее взяли на контракт помощницы смерти. А когда ты подписываешь контракт на такую ответственную должность, как помощница смерти, ты соглашаешься на то, чтобы не просто стирали твою память, а полностью стирали прошлое. То есть у нее больше нет прошлого, и она начинает свою жизнь в Берлине. Это немножко аналогия на мою эмиграцию. И вот она пытается это прошлое себе вернуть и начинает его писать как роман. И те тексты, которые она пишет... Это и есть, собственно, мой автофикшн, моя автобиографичная часть».
- Я прочитала, что вы также проводите что-то вроде мастер-классов фем-письма – феминистического письма. Мне это интересно прежде всего тем, что это немножко изначально как бы проводит границу между мужским письмом и женским.
«Лаборатории, о которых я сейчас говорила – письма на потерянном родном языке, я веду с 2023 года. И это как бы продолжение лаборатории и мастерских, которые я вела с 2020-го года по фем-письму. И лаборатория по фем-письму – для меня не то, что проводит грани между мужским и женским письмом. Наверное, для меня эти две лаборатории идут бок о бок, потому что есть аналогия между мужским письмом, например, и русскоязычным, условной русской литературой. Потому что если мы смотрим мир коренных языков и русского языка, то доминирует русская литература, а те языки невидимы. Также и с мужской литературой. Она доминирует, в принципе, в классической литературе, вообще в мировой, но особенно в русскоязычной. И даже те героини, которых мы знаем, типа Анны Карениной, они написаны мужчинами. И если вспомнить, например, нашу школьную программу, то никаких писательниц и не вспомнить – можно только писателей».
- Максимум поэтесс…
«Максимум поэтесс, вот именно. Но поэтесс тоже было, там, максимум три-четыре. И поэтому, например, с детства мне казалось, что если ты женщина, девочка, то поэзию ты еще можешь писать, но ты не можешь писать прозу, просто потому что у меня не было ролевых моделей. Для детского разума это было непостижимо, что я, как девочка, могу писать прозу. Хотя мы с подругой писали рассказы, но это была как бы игра. Но мне не казалось, что я когда-то могу, например, стать великой писательницей или вообще печатной писательницей, потому что у меня не было никаких ролевых моделей, а ролевые модели были только поэтесс, и то несколько штук. Поэтому я думала, ну, я тогда буду поэтессой. И для меня очень важно было в своих мастерских призвать женщин, небинарных людей, то есть немужских личностей, как можно больше не стесняться писать и рассказывать свои истории, потому что эти истории они наименее рассказанные».
«Большинство историй, которые мы слышим, они о мужчинах, либо написаны мужчинами, их взглядом, о женщинах. Истории, например, о таких важных женских опытах, как, например, беременность, потерянная беременность, аборты, материнство, с разных сторон, очень мало раскрыты, если мы сравним с остальным количеством литературы. Не только в русскоязычной, в англоязычной уже сейчас гораздо больше, но тем не менее. И хочется, чтобы этих опытов было больше, чтобы этих книг было больше. И еще главное, из-за гендерной женской социализации, не только из-за отсутствия ролевых моделей, но из-за того, что с детства, - вы, наверное, это тоже можете подтвердить, - девочкам внушали не лезть, быть скромной. Это подтверждается всеми моими лабораториями: приходят люди с женской гендерной социализацией, и они говорят, ой, ну я что-то написала, но это дурацкое, у меня не получилось, я даже не хочу читать, я плохо пишу. Но на самом деле, когда они читают, это прекрасные тексты. Просто потому, что у нас забрали вот эту уверенность в себе, которая есть у мужчин из-за их гендерной социализации. И вот своим лабораториями я пытаюсь им внушить эту уверенность, в том, что эти тексты очень важны, то, что их в миру не хватает, то, что мы должны описывать свои опыты и рассказывать свои истории, чтобы тоже стать ролевыми моделями для будущих поколений».
