«Российский солдат угрожал, что прострелит колено»
По собранным украинской стороной и подтвержденным данным, за три года полномасштабной и ничем не спровоцированной войны против Украины, развязанной Российской Федерацией, с захваченных территорий оккупационные силы незаконно депортировали 19 546 украинских детей. Лишь 388 из них были найдены и возвращены обратно. В пражском «Институте Сервантеса» в день третьей годовщины вторжения в Украину состоялся показ документального фильма Василя Мосийчука «Похищенное детство», в котором авторы рассказывают истории украденных российскими захватчиками украинских детей, о том, как их мучают, унижают и запугивают.
«Точно установлено, что речь идет о почти двадцати тысячах вывезенных с временно оккупированных территорий Украины детях. В тоже самое время мы слышим и множество иных чисел, ни одни из которых, однако, окончательными не являются. Непосредственно Российская Федерация, например, открыто заявляет, что ей были «эвакуированы» или «спасены» 744 000 детей, о которых утверждается, что большинство из них были переданы родителям. Нам, однако, известно о множестве случав, когда детей разлучали с матерями, например, в фильтрационных лагерях, и больше их уже никто не видел», – говорит Елена Скрипко, украинский психолог, глава секретариата Межведомственной группы по вопросам детей и вооруженных конфликтов.
В фильме мы видим детей, которые провели бесконечно долгие месяцы в отрыве от своих родителей. Они рассказывают, как их держали голодными в холодных подвалах, сажали в темные бетонные тюремные камеры, под угрозой избиений запрещали говорить на украинском языке.
В Праге психолог Елена Скрипко опекала 15-летнюю Киру, ее дедушку Александра и 18-летнего Максима, который в начале полномасштабной войны был воспитанником одного из колледжей Приазовского государственного технического университета «ПГТУ».
Все из захваченного российскими войсками Мариуполя.
Представляя в разных странах мира фильм «Похищенное детство», Кира и Максим рассказывают о своих собственных злоключениях, которых никогда бы не случилось, если бы не война.
«У нас не было выбора»
«Когда началась война, 24 февраля 2022 года, мы были в общежитии мариупольского колледжа. В подвале учебного заведения мы просидели неделю. Потом директор колледжа Антон Викторович, мой опекун, попросил полицию отвезти нас в центр Мариуполя – там не так сильно обстреливали. В центре города, в «ПГТУ», мы пробыли больше трех недель. Кроме нас там было еще больше 800 человек. Потом, когда уже начались сильные обстрелы и заканчивалась еда, мы решили уходить. Тогда уже начались очень сильные обстрелы. Мы пошли в сторону порта, шли над портом, прошли почти 20 километров в сторону поселка Мангуш, и наткнулись на русский блокпост. Военные проверили нас на наличие символики и просмотрели наши телефоны», – рассказывает 18-летний Максим.
Потом задержанных на автобусе отправили в селение Мангуш, где они обратились в больницу.
«Там мы рассказали, что мы дети-сироты. Главный врач выделил нам палату и велел ждать, сказав, что около двух часов за нами из Донецка приедет служба по делам детей. Когда мы поняли, что нас хотят забрать в Донецк, мы решили уехать в Запорожье. Когда мы уже сидели на остановке и видели подъезжающий автобус, к нам подошел русский солдат и пригрозил «прострелить колено», если мы позволим себе еще одну «такую выходку». У нас не было выбора, и мы вернулись в больницу. Как раз приехала служба по делам детей и забрала нас. Только Леше, Ваниному брату, позволили выбрать самому – ехать с нами в Донецк или остаться. Он уже был совершеннолетний и понял, что обратно он уже не сможет вернуться, поэтому решил остаться. А нас троих забрали в Донецк, где мы провели около двух с половиной месяцев. Нас поместили в Детскую больницу №5 в Буденовском районе. Потом через тренера мы созвонились с украинским министерством, получили номер телефона директора нашего колледжа Антона Викторовича, позвонили ему, договорились, он передал документы и приехал за нами в Донецк.
В больнице нас приняли нормально. Где-то через месяц туда уже привезли много детей – всего было около двадцати пяти человек. Первые два месяца нам вообще не разрешали никуда выходить, даже в парикмахерскую или в магазин. Но потом мы смогли поговорить с главврачом и нам разрешили выходить гулять, но не больше, чем на два часа. Мы просто ходили гулять с теми детьми, которые были в нашей палате. Хороших воспоминаний у меня об этом периоде времени особо нет», – говорит Максим.
«Пуля попола папе в голову. Его не удалось спасти»
«Когда началась война, мы решили не выезжать. Сначала, первые две недели, я жила с дедушкой. У нас сначала заканчивалась вода, выключили свет, выключили отопление, не было связи, не было ничего. В какой-то момент к нам пешком пришел папа, он был в другом районе, и предложил жить с ним. Я соскучилась и поэтому решила, что пойду с ним. Еду нам приходилось готовить на костре, воды и отопления не было, как и много другого. В какой-то из дней мы должны были идти в другой дом, где можно было готовить на печи в доме, чтобы не готовить на улице на костре, потому что холодно и небезопасно. В этот день прямо с утра начался очень сильный обстрел, весь дом трясся. Мы не могли никуда выйти, потому что на улице раздавались пулеметные очереди. В какой-то момент начинают стрелять по окнам, и пуля попадает папе в голову. Его уже не удалось спасти, – вспоминает 15-летняя Кира. – Потом мы все-таки перебрались в другое место, но и там через какое-то время начались сильные обстрелы. В одном убежище нас завалило обломками, мы перебрались в другое, но потом решили, что из Мариуполя надо уходить. Мы отправились в путь примерно часов 5-6 утра и направлялись в сторону села Мангуш. В какой-то момент нам пришлось остановиться, так как порвался один пакет с продуктами. Пока взрослые что-то делали с этим мешком, одна маленькая девочка, которая тоже шла со мной, задела ногой растяжку и раздался взрыв. Когда нас везли, чтобы оказать медицинскую помощь, нас перехватили русские и отвезли в Донецк. В Донецке я была месяц, я была в двух разных больницах, потому что у меня были осколочные ранения от мины – осколки попали в ухо, в руки, в шею. А потом меня уже забрал дедушка. Я смогла позвонить, написать ему».
После гибели отца у Киры из родных остались только бабушка и дедушка.
«Мы выходили с Мариуполя 14 марта, смогли выехать на машине. В Мариуполе тогда уже связи не было. Но мы все равно пытались искать. Когда кто-то ездил в Мариуполь, были такие случаи, то можно было кого-то попросить, чтобы, допустим, чтобы зашел человек в подвал и, допустим, назвал фамилию, есть этот человек в подвале или нет. Таким образом пытались найти, но никак не получалось. Сначала мы поехали во Львов, потом в Черновцы, а потом мне уже сообщили, что Кира находится в Донецке, в больнице. Тогда я начал искать возможности – через средства массовой информации, через друзей, вплоть до Ватикана дошел. В принципе представитель Ватикана уже был готов выезжать вместе со мной, но ему нужна была гарантия безопасности непосредственно на оккупированной территории. Такую гарантию никто дать не мог, а без гарантии он выехать не мог. Но, я пути и возможности в результате нашел – помогли люди, помогли волонтерские организации, большую роль сыграли средства массовой информации. И я смог забрать Киру, – рассказывает 63-летний Александр. – По-человечески, конечно же, я боялся, но меня это не тормозило, потому что главное было забрать Киру. Сама поездка и пребывание непосредственно в Донецке, однако, у меня оставили очень неприятный осадок, хотя я до этого в Донецке много раз бывал, знаю его хорошо, у меня там много было и знакомых, и по работе я там бывал. Но когда я там был сейчас, и мы там даже переночевали, у меня очень нехороший осадок остался – неприятный и очень мрачный город. Была только одна мысль – быстрее забрать Киру и уехать. Это уже совсем не тот Донецк, который я знал раньше.
Теперь мы живем в Ужгороде. Кира ходит в лицей, занимается танцами. Жизнь продолжается. Когда мы жили в Черновцах, то к нам около полугода ходил психолог, занимался с Кирой. Мы ее отдавали на арт-терапию, она ездила в лагерь, много проводили с ней время, разговаривали, бывали на природе. В общем мы пытались ее вывести из того состояния, в котором она пребывала – после случившегося она стала очень замкнутой и не могла разговаривать. Ну, а сейчас уже нормально, она как бы вернулась к жизни».
