«Приворожил акробат кладбищенских жаб и тюремных крыс». Незвал без глянца
Он играл на фортепиано Клементу Готвальду, перелагал на чешский стихи Мао Цзэдуна, Сталина сначала воспевал, пока из его гороскопа не узнал, что тот убийца.
26 мая – особое число в календаре чешской литературы. В этот день в 1900 году родился Витезслав Незвал – один из самых ярких и талантливых чешских поэтов ХХ века. Однако его имя связано не только с художественным авангардом, но и с коммунистической пропагандой.
Он появился на свет в маленькой моравской деревушке. Отец, сельский учитель, назвал сына в честь любимого поэта Витезслава Галека. Это предопределило судьбу мальчика.
Незвал не окончил ни юридический факультет в Брно, ни философский в Праге, но примкнул к чешскому авангарду, где быстро завоевал славу одного из самых смелых и одаренных поэтов. Он стал другом замечательного теоретика литературы Карела Тейге, совместно с которым составил манифест поэтизма, позже дружил с Андре Бретоном, привез в Прагу сюрреализм.
Талант Незвала – эта реторта, в которой поэзия варится из противоречий, низкого и высокого, горячего и холодного, стихийного и выверенного. Он обладатель бузудержного воображения, позволяющего самую банальную действительность переплавлять в художественный опыт.
Как садовник, склоняясь над ветвями вод,
Ты сорви этот плод.
И в ладони, которой теплей не сыскать,
Дай ему дозревать.
И когда над садами, блаженно горя,
Тихо встанет заря,
Заглядевшись на этот небесный огонь,
Разожми ты ладонь,
Чтоб стеклянный фонарь, в небо вырвавшись, мог
Осветить даль дорог.
И увидишь, как он над речной глубиной
Встанет полной луной.
(пер. А. Ахматовой)
Незвал – поэт радостей жизни, но одновременно темных красок смерти и человеческой боли. Бонвиван, любитель женщин, денег и привилегий, что после войны подтолкнуло его стать статусным бардом компартии. Он был богемным обитателем Праги, прожигающим жизнь в барах и кафе, но вместе с тем преданным и любящим сыном, который делал всё возможное, дабы до родителей в Брно не докатились слухи о его эскападах. И, наконец, Незвал – необычайно дисциплинированный профессионал.
Творческий путь Незвала легко делится по десятилетиям: 1920-е годы – поэтизм; 1930-е – сюрреализм; 1940-е – перерыв, вызванный как цензурой в протекторате, так и творческим кризисом, наступившим после не слишком удачной попытки примкнуть к сюрреализму.
В сентябре 1944 года поэт был арестован гестапо по подозрению в связях с подпольем. Из Брно его доставили в пражскую тюрьму Панкрац, однако никаких улик против него не было, к тому же за любимого писателя хлопотали друзья и поклонники. Незвала выпустили. В мае 1945 года он восторженно встретил русские танки. Оказавшийся тогда в Праге Константин Симонов назвал его «большим восторженным младенцем».
Возле танков, где на башнях
Едут пыльные мессии,
У домов, еще звенящих
Ранеными зеркалами,
И в глазах, где, пролетая,
Отражается Россия,
Сбросив путы полонянки,
Прага пляшет вместе с нами.
(пер. К. Симонова)
В 1950-е годы приходит черед прагматичного схематизма, к которому Незвал обращается вопреки инстинктивному отвращению к догмам соцреализма. И именно тексты, написанные в те годы, – «Сталин», «Песнь мира» – определили, как воспринимают Витезслава Незвала в сегодняшней Чехии.
"Пою песнь мира! В бой, вперед,
товарищи, за дело мира!
Ведь с нами, словно кряж Памира,
страна Советская встает! –
Пою песнь мира".
(«Песнь мира», пер. С. Кирсанова)
После войны к власти в Чехословакии пришла компартия, и она смогла предложить лояльным деятелям искусства теплые и хорошо оплачиваемые места в государственном аппарате. Витезслав Незвал стал руководителем отдела кинематографии Министерства информации, которое возглавлял его друг и покровитель Вацлав Копецкий. Ненавидимый народом, Копецкий был главным идеологом режима и руководил пропагандистским аппаратом чехословацкой компартии.
Мечтаю, чтоб мир был с войной незнаком,
Чтоб он и без крови был ярок!
Стихи мои пейте, как чай с молоком,
Я чашки пришлю вам в подарок!
Мечтаю, чтоб мир, как подвал гончара,
Пел глиняным дружеским хором.
Стихи мои весело ешьте с утра
С тарелок с моравским узором.
Но если покоя нам рано просить
И мир еще полон тревогой,
Стихами моими не грех закусить
До боя и перед дорогой.
И если придется ремень потесней
Стянуть среди временных тягот.
Пусть хлебом и сахаром, тем, что нужней,
На стол к вам стихи мои лягут.
Мечтаю, чтоб свет над землей не потух,
В стихах говорю свое мненье,
Я родину утром бужу, как петух,
Мне нравится это сравненье!
(перевод К. Симонова)
Позже знаменитый актер Иржи Восковец так вспоминал о Незвале в его новой должности: «Он был важным, приветливым, очень радушным со мной, но в то же время преисполненным торжественной лжи. Он явно упивался своей властью. Лишь в редкие моменты уязвимости прорывались его прежний восторг и непритворная непосредственность. Он разыгрывал из себя киномагната и с лирическим надрывом наставлял: "Вы, ребята, должны делать великие, кррррасивые вещи... Сегодня можно всё! Это не то что раньше... Это будет кррррасиво". Тот восторг был прежним, а вот чиновничья власть и упоение ею – новыми».
Можно, однако, было далеко не всё, и чем дальше, тем меньше. Вскоре единственным обязательным творческим методом стал соцреализм. Незвал попытался продемонстрировать свою безоговорочную приверженность новому режиму, выпустив сборник «Большие куранты» (Veliký orloj). Однако наряду со стихами, прославляющими Готвальда, Копецкого и Сталина, там можно найти посвящения Аполлинеру и Элюару. Обращается он и к своему другу и учителю – поэту Якубу Демлу.
Только личное заступничество Незвала в судебном процессе в сентябре 1948 года обеспечило Якубу Демлу свободу. Для него Незвал выхлопотал у Копецкого пенсию и издание полного собрания сочинений. Демл его предложение отклонил, но, несмотря на это, сохранял расположение к своему ученику, не упуская, впрочем, возможности иронически комментировать такие «чудачества» Незвала как панегирики Готвальду.
Верность старым друзьям заставила поэта вмешаться в судьбу Ярослава Сейферта и Милоша Гавела, которому после войны он выдал свидетельство о благонадежности и в чью пользу свидетельствовал на суде после неудачной попытки Гавела эмигрировать.
На писательской конференции в январе 1950 года Незвал выступил в защиту литераторов, чьи имена, по мнению одного из главных идеологов зарождающегося сталинизма Ладислава Штолла, должны были исчезнуть из истории чешской литературы. Тогда он заступился не только за Карела Тейге и Иржи Коларжа, но и за Франтишека Галаса, которого недолюбливал.
Как гласит легенда, когда тучи сгустились над ним самим, Незвал купил бутылку крепкого спиртного и за одну ночь написал поэму «Сталин», за которую в 1951 году получил госпремию.
В 1953 году Незвал поддержал оказание помощи жене Йозефа Паливеца, поэта, переводчика и дипломата, брошенного в тюрьму, хотя никогда его не любил. «В архивных фондах союза должна храниться копия письма, адресованного министру внутренних дел Вацлаву Носеку и подписанного Незвалом, с настоятельной просьбой освободить из тюрьмы католического поэта Яна Заградничека. В общих чертах там говорится: недостойно, чтобы в такой стране поэтов, как наша, томился в застенках такой поэт, каким Заградничек – пусть даже он и придерживается других убеждений. Рассказывали, что Незвал при каждом удобном случае бомбардировал Носека этим делом, и Носек на приемах от него бегал, поскольку и сам, будучи шефом госбезопасности, не был уверен в собственной судьбе...» – пишет в воспоминаниях писатель Властимил Маршичек.
«Список грехов этого баловня судьбы кажется поистине бесконечным. В то время как его друзья страдали в тюрьмах, он привозил из Москвы телевизоры, купленные на деньги Литфонда, выбивал жирные гонорары за никудышные стихи и позволял себе ехать по Помпеям на носилках, выкрикивая: "Я римлянин! Я римлянин!"
Полжизни он прожил де-факто в бигамии: свою многолетнюю сожительницу Фафинку, которая со своей жижковской простотой абсолютно не вписывалась в его частную галерею современного искусства, Незвал представлял гостям как свою служанку, коей она, пожалуй, и являлась. В 1946 году по настоянию партии он в конце концов на ней женился, но уже через шесть лет познакомился с танцовщицей Ольгой Юнговой, которая в сентябре 1954 года родила ему сына Роберта. Весьма красноречиво и воспоминание Властимила Маршичека о визите в 1957 году в Прагу двух болгарских поэтесс: "Незвал не хотел сидеть ни с одной из них ни рядом, ни тем более между ними. Он сел напротив, рядом со мной, и сразу после тоста принялся за еду... В какой-то момент, улучив минутку между сменой блюд, он конфиденциально наклонился ко мне: Посмотри на этих старух, а ведь я с ними спал, господи боже...!"
Актриса Лилли Годачова, еще одна подруга поэта, вспоминает об одной встрече в Стромовке в середине 1950-х годов: "Славек увлеченно рассказывает, как ужасно то, что он узнал про этого старика Сталина. Ведь он заново изучил его гороскоп. Там действительно выходит очень много убийств". Спрашивать, как пожизненная страсть Незвала к астрологии сочеталась с его декларируемым материалистическим мировоззрением, столь же наивно, как пытаться выяснить, каким образом он умудрялся вмещать в свое видение справедливого мира те ужасы, которые разворачивались вокруг него в 1950-е годы. Жизнь Незвала просто была наполнена странными парадоксами», – пишут литературоведы Маркета Коржена и Петр Зидек в статье «Смерть короля поэтов».
Он умер 6 апреля 1958 года, на Пасху, как и предсказывал. Прощание с народным поэтом проходило грандиозно, в духе времени. 10 апреля гроб, покрытый государственным флагом, выставили в траурно украшенном Рудольфинуме. Там в почетном карауле сменяли друг друга друзья поэта, пионеры, солдаты. Выступил Вацлав Копецкий. «Все мы в партийном руководстве искренне и горячо любили Витезслава Незвала. Его очень любил товарищ Готвальд, которому Витезслав Незвал часто играл на фортепиано свои пьесы – "Гусыню-пастушку" и "Ястреба"», – сообщил Копецкий. Он также напоминил, что Незвал вступил в компартию еще в 1924 году, «не дал соблазнить себя лестью буржуазных снобов», «сумел воспеть и свою горячую любовь к Советскому Союзу» и прекрасно переложил в стихи поэзию Мао Цзэдуна.
«Над площадью Красноармейцев (сегодня это площадь Яна Палаха перед Рудольфинумом – прим. ред.) разнесся "Марш павших революционеров", и траурная процессия двинулась по набережной Влтавы к Вышеграду. Она проходила мимо окон кафе "Славия", где в это время сидели те, кто нашел для покойного лишь полные призрения слова. Это были поэт Иржи Коларж, который в 1952 году за свои стихи девять месяцев отсидел в тюрьме, художник Камил Лготак, поэт и переводчик Йозеф Гиршал и Ян Забрана, который, как и Гиршал, стал переводчиком только потому, что режим не позволял ему заниматься ничем другим – его родители отсидят в коммунистических лагерях в общей сложности 19 лет. "Когда голова процессии с гробом начала проходить под окнами [...], я поднялся, чтобы пойти посмотреть на похороны, – вспоминает Забрана. – Коларж мне тогда сказал: "Идёте, молодой человек, взглянуть, как будут закапывать эту падаль? Эту крысу-стукача, которая делала карьеру, пока другие поэты сидели по тюрьмам или не могли публиковаться, на этого тщеславного говнюка, который на молодых ребят полицию вызывал? Ну-ну, идите..." Забрана на похороны в итоге всё же пошел. А его друг Гиршал еще до этого даже отдал почасти покойному, постояв в карауле перед катафалком Незвала в Рудольфинуме. "Нас было всего шестеро в траурных одеяниях. Мы прошли инструктаж и заступили на смену после шести пионеров. Когда же мы потом сменялись, когда после нас в почетный караул встали сотрудники госбезопасности в форме!» («Смерть короля поэтов»)
Процессия с останками Незвала дошла до Вышеграда, где находится чешский пантеон. Прозвучал «Интернационал», и гроб опустили в могилу. С тех пор прошло почти семь десятилетий, но споры вокруг творчества и личности Витезслава Незвала не утихают до сих пор.
Он идет по канату протянутому от собора в Мадриде
над Парижем и Римом над Прагой до самой Сибири
где якобы предстоит посадить на торосах
красную розу Европы с желтою розой Азии
символы дружелюбных улыбок двух континентов
…Шляпой размахивая над всеми увечными
приворожил акробат кладбищенских жаб
и тюремных крыс
и вызвал клоповый багряный дождь подобный
закату солнца
напомнив тем самым р древней истории
поведанной летописцами
(«Акробат», пер. И. Инова)
